MAKE YOU HAPPY

Подарю Гарика

2012-01-10T16:25:00.000+02:00

Подарю замечательного котика, Гарика, 6 месяцев от роду.
Добрый-предобрый, ласковый, черно-белая мягкая шёрстка, чёрный нос и хвост трубой.

Звоните +38 (097) 593-02-31

Пророк

2011-06-18T08:09:00.002+03:00

Однажды я шел по улице и встретил пророка. Пророк был сыт и красив, но старался выглядеть голодным и уродливым. Он обещал открыть людям истину. Истину? — подумалось мне. Неужели он обладает истиной? Сколько людей искали ее, многие почти что ухватили ее за кончик хвоста, но эта чертовка всегда выскальзывала в самый последний момент. А этому человеку удалось-таки затащить истину в свой походный рюкзак! И приблизившись, я спросил пророка: “Откроешь ли ты истину мне?” Он сунул мне в руку бумажку, на которой были напечатаны слова: Our Father who art in heaven. Hallowed be Thy name, Thy Kingdome come, Thy will be done on earth as it is in heaven. Give us this day our daily bread and forgive us our debts as we also have forgiven our debtors and do not lead us into temptation but deliver us from evil. For Thine is the Kingdome and the power and the glory forever. Я долго вертел сие писание, переворачивал его и так, и сяк, даже пробовал прочесть сзаду наперед, но увы, ни буквы, ни слова не были понятны даже отдаленно. Что же это за истина, которую невозможно и прочесть! — воскликнул я, скомкал бумажку и швырнул ее в грязь.

Из книги "Молоко и Море", 1994 г.

Oh My Dear Ukraine

2011-06-07T15:42:00.002+03:00

Народився білий ківі

2011-05-25T21:31:00.001+03:00

Пташеня ківі рідкісного білого забарвлення з'явилося 24 травня перед новозеландськими журналістами в Національному центрі дикої природи поблизу Веллінгтона.

Малюка назвали Манукура, що в перекладі з мови маорі означає "статус вождя".
Манукура - не альбінос, а просто має невластивий своєму виду колір пір'я.

Фахівці центру відпускають ківі, що трохи підросли, у дику природу, проте щодо білого Манукури у них є сумніви: орнітологи побоюються, що через свій колір він стане об'єктом нападів хижаків.

Крила у цього птаха не розвинені, зате дуже сильні ноги і чутливий нюх. Ківі полює ночами на комах та інших дрібних тварин. Попри його на перший погляд незграбну зовнішність, птах може за ніч обійти територію в декілька гектарів, а темне забарвлення рятує його від хижаків.

Моё христианство

2010-07-27T20:11:00.004+03:00

Христианство – веселая наука. Заплесневелые мозги превратили ее в мрачный ритуал, полный запретных ужасов. Откиньте человеческие домыслы и вы увидите учение Христа, который сказал нам «Всегда радуйтесь!». Разве есть повод печалиться? Разве Он не искупил наш первородный грех? Разве Он не искупил древнее проклятие труда? А вы, убогие невежды, вместо радости зарываетесь в повседневные дела и заботы, меняя свою человеческую душу на сущность муравья или пчелы, но и муравьи, и пчелы счастливее вас, ибо они не знают ничего другого, а вы догадываетесь где-то в потаенных уголках своего сознания, но все равно продолжаете сверлить, пилить, паять, клеить, складывать, ломать, разбирать, крушить, гнуть, чтобы вновь складывать, спаивать, склеивать – разве это не смешно?

Господом нам дан роскошный мир и дан на короткий миг нашей жизни. Сам Господь Иисус указывал нам на пример для подражания: птицы небесные и цветы полевые, которые не трудятся, но одеваются шикарнее, чем цари земли. Не тот богат, кто имеет много, но тот, кто довольствуется своим; не тот нищ, кто имеет мало, а тот, кому недостаточно того, что он имеет.

Ілюстрація до нижческазаного

2010-07-08T14:57:00.001+03:00

Під час польоту один пілот сказав іншому:

— Он бачиш, там, під нами, озеро? Це моє село, я там народився.

Він показав на маленьке сільце.

— Дитиною я часто сидів біля озера, ловив рибу. Риболовля — моя улюблена справа. Але коли я малим ловив рибу в озері, наді мною постійно пролітали літаки, і я мріяв про той день, коли я сам стану пілотом, зможу керувати літаком. Це була моя найзаповітніша мрія. Тепер вона здійснилася. І тепер я щоразу дивлюся вниз на це озеро і мрію про той час, коли я піду на пенсію і знову відправлюся на риболовлю. Адже моє озеро таке гарне…

Бажання

2010-07-07T19:49:00.002+03:00

Пожадливі бажання ніколи не принесуть задоволення і не будуть нагороджені. Їхній плід – завжди невдоволеність та розчарування, бо плід на дереві зазвичай видається смачніший від плоду, що тримаєш в руках і вже вкусив. Людина засмучується не через потребу в тій-то або тій-то речі, і навіть не через можливість нею користуватися, а тільки через усвідомлення цієї можливості, але це усвідомлення відчутне лише тоді, коли цієї речі людина не має. В цьому корінь бід людських. Звідси проростають заздрість і захланність – дві кари Господні на наш рід.

Aurea mediacritas

2010-06-02T20:33:00.000+03:00

Пусть не дает мне судьба ни высшей доли, ни низшей
А поведет мою жизнь скромным срединным путем.
Знатных зависть гнетет, людей ничтожных — обиды.
Счастливы те, кто живет, этих не знаючи бед.

Dubia
(приписывалось Марциалу)

Роксберский аукцион

2010-02-16T17:06:00.000+02:00

События, разыгравшиеся на книжном аукционе 17 июня 1812 года, вошли в историю Лондона, а также английской и мировой библиофилии под названием “Роксберская баталия”.

Распродавалась отборнейшая и ценнейшая библиотека, собранная только что усопшим герцогом Роксберским. Аукцион начался в мае 1812 года и продолжался 42 дня. В те времена из-за континентальной блокады, введенной Наполеоном, английские коллекционеры лишились возможности охотиться за редкими книгами на территории Европы, и весть о книжном аукционе, подобно магниту, притягивающему железные опилки, собрала в Лондоне всех библиофилов Великобритании. 17 июня очередь дошла до новелл Боккаччо, изданных в Венеции в 1471 году. Отцом усопшего герцога книга была куплена за 100 фунтов. Речь и в самом деле шла о большой редкости, но цена ее все же была намного меньше той, которую взвинтили ей на аукционе два соперничающих книгодура.

Торг открылся предложением какого-то провинциального джентльмена. “Сто фунтов!” — решительно выкрикнул он и гордо огляделся, как человек, уверенный в том, что больше не даст никто. А мог бы ведь заметить, что справа от него стоял, прислонившись к стене, граф Спенсер, а напротив — другой знаменитый король коллекционеров, маркиз Блэндфорд. Они тотчас же подали голос. Спенсер нервничал и набивал цену большими суммами. Блэндфорд был спокоен и на каждое предложение Спенсера накидывал не более десяти фунтов. Цена приближалась уже к тысяче фунтов. Посрамленный джентльмен из провинции исчез. “Десять больше”, — изрек в очередной раз Блэндфорд. Дошли до двух тысяч фунтов. Полминуты Спенсер безмолвствовал и, как военачальник, стремящийся положить конец излишнему кровопролитию, отдает приказ к последнему и решительному штурму, твердо и с расстановкой произнес: “Две тысячи двести пятьдесят”. “Десять больше”, — равнодушно бросил Блэндфорд. Молоток поднялся в воздух и замер. Воцарилась гробовая тишина. И... удар: “Продано!”

Маркиз Блэндфорд приобрел Боккаччо за 2260 фунтов стерлингов. За такую цену книги не продавались еще ни разу.

— Наших отношений, надеюсь, это не испортит? — обратился победитель к побежденному.
— Что вы! Я вам чрезвычайно благодарен за заботу о моем кошельке.
— То же могу сказать вам и я. При вашем упорстве я готов был идти до 5000.

…Через пару лет для маркиза Блэндфорда раздался удар молотка на аукционе жизни. Библиотеку его постигла известная печальная участь: немым книгам наследники предпочли говорящие деньги, и библиотека, средоточие жизни скончавшегося коллекционера, перекочевала в аукционный зал. Перед тем как рассеяться по всему свету, книги Блэндфорда были вместе в последний раз. Когда очередь дошла до Боккаччо, вновь заходил вверх и вниз молоток. Книга отошла графу Спенсеру за 918 фунтов, то есть на полторы тысячи дешевле той цены, за которую в свое время она уплыла у него из-под самого носа...

Из "Комедии книги" И. Рат-Вега

Зниклий у житі

2010-01-29T12:39:00.001+02:00

Селінджер мертвий. Людина, яка своєю мовчанкою сказала про цей світ не менше, ніж своїми книгами. Що він шукав у своїй добровільній ізоляції, що він знайшов, яких висот думки сягнув чи до якої безодні спустився? Чи писав він щось «у шафу»? Чи залишив після п’ятдесяти років самотності тільки аркуш чистого паперу, на якому кожний може писати, що бажає?.. Він нікому не дозволяв розгадувати свої ребуси.

Хоч як би там було, його «Ловець» залишається блискучою вершиною минулого сторіччя – і не тільки літературного. Ця книга за впливом дорівнює Святому Письму — біблія моєї молодості, а J.D.S. — як не банально і як не парадоксально — велетень духу, який стоїть в одному ряду з такими іменами як Шевченко, Толстой, Гюго. Було дуже дивно відчувати, що десь поруч все ще живе людина подібного творчого «калібру». Але не дивно було знати, що він — мовчить. Його духовні брати прагнули змінити світ на краще. J.D.S. розумів, що світ не змінився, завдяки навіть найгеніяльнішим творам він не зміниться, бо «вивів Його на гору високу, і за хвилину часу показав Йому всі царства на світі. І диявол сказав Йому: Я дам Тобі всю оцю владу та їхню славу, бо мені це передане, і я даю, кому хочу, її» (Лук., 4:5-6).

Тому «квиток шанобливо повертаю».

Або ближче до нас: «світ ловив мене і не зловив» (aka ловець)…

У залишку маємо:
Голівуду так і не дістався ласий шматочок екранізації «Ловця» чи будь-якого іншого твору Селінджера;
адекватні українські переклади відсутні;
двадцятий вік закінчився остаточно.

The rest is silence.

А чи нам не поспати?

2009-12-03T18:36:00.004+02:00

Грамотність

2009-10-02T12:21:00.001+03:00

- Звісно, чіткість і грамотність для графіті не обов’язкові, але це мій стиль, виродку!

Ліхтар

2009-09-23T19:55:00.000+03:00

Ліхтар був страшенно високий і страшенно гордий. Адже він ніс світло світу і людям, розганяв безпробудну темряву і виставляв усі речі і предмети в їхньому істинному виді. Як тільки ховалося Сонце, вмикався сяючий промінь: він блищав, він палав, він приваблював усіх навколишніх комах, які хмарами зліталися танцювати навколо розжареної лампи. Для комах ліхтар був бог. Який там Місяць! Місяць й поруч не валявся. Ну як тут не запишатися? І не підступишся до Ліхтаря – бо високо, і не скажеш нічого – бо не почує, і навіть не поб’єш – хіба лобом поб’єшся.

Але кому-кому, а Місяцеві добре відомо, що рано чи пізно все закінчується. Раптом щось трапилося, щось коротнуло, чи перемикнуло, чи обірвало, – зараз неважливо, але жарівка згасла. Як не намагався Ліхтар виструнчитися ще вище, як не пнувся поставитися ще пихатіше – немає світла, та й годі. Хотів було гримнути навколо, так що його гриміти – високо дуже, ніхто не почує. А з місця зрушити – так формат не той, якось не личить… чи ви колись бачили, щоб ліхтарі самі собою ходили? Тут ще комашня почала в вуха вищати: тю, ви подивіться на нашого героя! світоч-то наш на пси зійшов! виявився лохом повним! ми-то гадали, він вогонь Прометея, сліпучий розум, а це тупий стовп! Нездарний істукан! Бовван!

Відлетіли, запáла над землею тиша. Темна ніч обняла її. І в глибині синьої травневої ночі почувся шелест Каштана: «Не журися, Ліхтарю… Щоб ніч не лякала подорожніх, я запалю свої свічки, і вони освітять їм шлях». «Не журися, Ліхтарю, – шепотів Бузок, – темрява повна ароматів квітів і трав, таємних голосів нічних птахів, лопотіння води і розмов риб ув озерах, що відбивають блиск холодних зорь». А люди просто подумки дякували Ліхтареві, що він більше не б’є світлом в їхні вікна і спокійно засинали під колискову кольорових снів.

Памятник "Битлз" в столице Урала

2009-09-11T21:57:00.003+03:00

23 мая 2009 года в Екатеринбурге открыли памятник легендарной английской группе The Beatles. Общая стоимость проекта – 812 тысяч рублей. Главным инициатором создания и установки первого в России памятника известной группе стал уральский "Битлз-клуб".

Работа над возведением памятника длилась в течение 6 лет. Монумент представляет собой отлитую из металла композицию в виде силуэтов участников «ливерпульской четверки» на фоне кирпичной стены. Высота композиции более 2 метров. Рядом с монументом, на кирпичной стене по-английски написаны слова из последнего альбома группы Beatles: «Любовь, которую получаешь, равна той, которую создаешь».

Впоследствии рядом с памятником предполагается сделать «битловский дворик», где могли бы собираться любители музыки и творчества легендарной четверки. Впервые идея увековечить в Екатеринбурге The Beatles появилась в начале 90-х, но тогда задумывалось установить памятник только Джону Леннону. Впоследствии было решено установить памятник всем участникам группы. В результате идея была одобрена администрацией города Екатеринбурга.

«Музыканты Beatles никогда не были в нашей стране, у нас не было той безумной битломании, что была на Западе. Но несмотря на это, мы открываем первый в России памятник этой легендарной группе. Это памятник не группе «Beatles», а памятник мечте целых поколений», – сказали представители «Уральского Битлз-клуба».

Що кажуть люди перед смертю (набір реальних фраз)

2009-09-11T21:03:00.001+03:00

А що це за кнопочка?
Ой, я не думала, що ти так рано повернешся...
Отже, я покажу вам, як це робиться...
Починайте експеримент
Хлопче, не хитай драбину!!
Кажу тобі, ріж червоний дріт!
Тато, дай порулити.
А вона не палена?..
Двісті двадцять - не вб'є.
Та годі, він не кусається.
Це мені-то слабо?!
Два рази парашут перепровірив.
Ну, тепер головне заспокоїтися і подумати...

Мобила - утеха для дебила?

2009-09-10T15:53:00.002+03:00

Если вы думаете, что мобильный телефон – изобретение последних лет, пожалуйста, не верьте. Первая сотовая сеть была построена в США компанией AT'and'T Bell Labs еще в 1946 году. Она размещалась вдоль автодороги Нью-Йорк – Бостон и могла обслуживать одновременно 23 абонента. Переговорный аппарат для сети представлял собой причудливую помесь телефона и радиостанции, весил 30 кг и монтировался в багажнике автомобиля. Устройство не поддерживало полный дуплекс, то есть собеседники могли разговаривать исключительно поочередно.

Сеть AT'and'T не снискала большой популярности, она проработала 5 лет и была закрыта в ожидании технологического прорыва. Ожидаемый прорыв случился примерно через четверть века, когда компания Motorola разработала мобильник, который с некоторым трудом, но можно было удерживать в одной руке. Motorola Dyna-Tac в принципиальных моментах очень походила на современный телефон, разве что была великовата (25 см в высоту и 7,5 см в толщину), весила 1,15 кг, и работала без подзарядки полчаса. Именно по Dyna-Tac был сделан первый в истории мобильный звонок – 3 апреля 1973 года начальник подразделения мобильной связи компании Motorola Мартин Купер набрал номер своего коллеги-конкурента из AT'and'T. Купер сообщил ему, что будущее сотовой связи не за автомобильными телефонами, которые разрабатывает коллега, а за носимыми, вроде того, по которому он говорит сейчас. Хотя до первой продажи мобильного телефона (это была усовершенствованная Motorola Dyna-Tac 8000x по цене $4000) оставалось еще 9 лет и 11 месяцев, но главное уже случилось: мобильный телефон из объекта лабораторных изысканий превратился в пригодный к продажам продукт.

Первое сотовое десятилетие – 1990-е – характеризовалось фантастическим количеством стандартов связи. Их разрабатывали и внедряли американцы, норвежцы, англичане, японцы – всего действующих стандартов в начале 90-х было около двух десятков, и все они были аналоговыми. В числе их принципиально неустранимых недостатков были частая потеря сигнала, перекрываемость частот и, как следствие, помехи, но главное – все эти стандарты предназначались исключительно для передачи голоса. Запуск любого дополнительного сервиса, например, банального SMS, потребовал бы от оператора кардинального усложнения оборудования. Поэтому выход цифрового стандарта GSM был воспринят в мобильном сообществе с колоссальным энтузиазмом. Операторы получили от него возможность продавать абонентам массу новых услуг на базе GSM – и уже упомянутые смски, и автоматический роуминг (который в аналоговых сетях вообще не существовал), и, через несколько лет, мобильный доступ в Интернет посредством протоколов WAP, GPRS и EDGE. Производители телефонов, разумеется, не замедлили предложить рынку коллекции аппаратов с поддержкой нового функционала, но самый роскошный подарок от GSM получили пользователи мобильной связи. Если в аналоговых сетях телефон был привязан к сети на аппаратном уровне, то появившиеся в GSM-аппаратах SIM-карты позволяли с легкостью мигрировать от оператора к оператору в поисках дешевых тарифов, хорошего покрытия и лучшего сервиса. И если сегодня тарифы на связь относительно доступны, а покрытие приемлемо, то благодарить за это мы должны не добрую волю операторов, а цифровой стандарт GSM.

В 2000 году компания Nokia выпустила первый «смартфон» – Nokia 9210. Разница между смартфоном и телефоном условна, но ощутима. Операционная система смартфона гораздо более развита, она позволяет запускать одновременно несколько программ, комфортно для работать с электронной почтой и офисными документами (при наличии полноценной клавиатуры), одним словом, делать массу вещей, которые подавляющей массе смартфоновладельцев не нужны. Неспроста Nokia, признанный лидер в производстве смартфонов, начиная с 2006 года считает их основной функцией качественное воспроизведение музыки, фильмов и веб-серфинг. Телефоны ее новой N-серии во внутренних документах называются мультимедийными компьютерами. Сейчас доля смартфонов составляет 15% от числа продаваемых мобильников, и впредь будет расти – и производителю, и продавцу смартфон приносит больше прибыли, чем обыкновенный мобильник. В то же время 80% покупателей смартфонов полагают, что владеют обычным мобильником, а 90% из них никогда не будут пользоваться особыми возможностями, которые предоставляет их аппарат – так говорит наука социология. Никто не сомневается, что будущее смартфонов блестяще, но пока оно немного туманно.

В 2001-2003 годах мобильные телефоны было принято делить на три основных класса: недорогой «молодежный», красивый «имиджевый» и дорогой «бизнес». Границы между ними было очень размыты: бизнес-свойства дорогих телефонов заключались, как правило, в чрезвычайно неудобном органайзере, поэтому основным полем борьбы за покупателя стал дизайн. Сделав на него ставку, Samsung не ошибся: все его телефоны имели интересный пользовательский интерфейс, одни из лучших цветных экранов и шедевральную по тем временам полифонию – они и сделали компанию в середине 2000-х годов одним из лидеров продаж. А между тем, Samsung ни «раскладушку», ни «цветной экран» не изобретал. Первым дисплей мобильника еще в 1997 году раскрасил концерн Siemens, а все основные форм-факторы сотовых телефонов были разработаны еще на заре «мобилостроения» в лаборатории легендарного Мартина Купера. Ее дизайнеры придумали и моноблок, и раскладушку, и даже популярный ныне слайдер, а чуть позже (в 2002) Motorola подарила мобильному миру корпус-ротатор, а еще через 3 года остромодный «тонкий дизайн».

В 2001 году компания Samsung выпустила первый мобильный телефон с встроенной цифровой камерой – Samsung V200, который стал эпохальным устройством, открыл эру мобильников со встроенными гаджетами, не имеющими ни малейшего отношения к мобильной связи. Бедноватую камеру в телефоне можно считать излишеством, но она приятна. То же самое относится и ко всем прочим «рюшечкам», которыми насыщены современные мобильники. За последние полтора года в них можно все чаще встретить GPS-приемники, тонометры, счетчики шагов, а что касается FM-приемника и MP3-плеера, телефоны без них уже несколько лет считаются анахронизмом. Тем временем мы уже не можем обходиться без функций, которые считались излишествами всего 3-4 года назад. Поддержка языка java, позволяющая запускать на обычном мобильнике довольно сложные программы особенно полезна тем, кто любит читать книги в метро, но не желает таскать с собой библиотеку. Крайне полезный протокол Bluetooth, появившийся в 2002 году на телефонах компании Ericsson, при наличии беспроводной гарнитуры избавляет от необходимости держать телефон около уха.

Последние 10 лет показали две вещи: что мобильная телефония – самая прогрессирующая технология последних лет, и что экспертные попытки предсказать, куда вырулит этот прогресс, как правило, заканчиваются провалом. Через пять лет мобильник будет совершенно фантастическим устройством, но на что он будет похож, предсказать решительно невозможно.

Как уцелели античные свитки?

2009-08-26T17:27:00.006+03:00

На протяжении всей античности литературные произведения записывались на папирусных свитках. Такой свиток, шириной около двадцати сантиметров и длиной в несколько метров, имел текст только на одной, внутренней стороне. Во время чтения приходилось держать его в обеих руках, правой разворачивая, а левой сворачивая уже прочитанную часть свитка. Стоимость изготовления одного экземпляра такой книги была высока, однако не настолько, чтобы люди среднего достатка не могли бы себе этого позволить. Впрочем, свиток был весьма недолговечен. Папирус был чувствителен к влаге, а в виде свитка плохо переносил сгибание. Даже при самом бережном отношении со стороны читателей невозможно было с уверенностью утверждать, что он в состоянии просуществовать два века. На закате античности свиток был вытеснен новым видом книги, называемым "кодексом". Эта книга уже в основном идентична нашей современной. Ее изготавливали из папирусных или пергаментных листов, сложенных вдвое и сшитых в месте сгиба. Текст записывался на обеих сторонах листа, листы же сохранялись в твердых обложках. Кодекс был известен значительно раньше: начиная с I в. н.э. им пользовались торговцы для произведения подсчетов и заметок. Еще чаще его использовали издатели специальной литературы, первые христиане хранили таким образом Священное Писание. Значительно труднее он приживался в художественной литературе, для которой папирусный свиток долго оставался формой, освященной традицией. Только лишь в IV в. решительно победил кодекс, дорогостоящий и долговечный. Его успех был результатом значительных изменений, происшедших в читательской среде. Новая элита была менее многочисленна, чем элита античных городов, но зато она обладала значительно большими материальными богатствами, что позволяло ей приобретать весьма дорогие предметы и вести чрезвычайно пышный образ жизни. Церковь, один из главных потребителей книг, тоже распоряжалась значительными финансовыми средствами. Великие мира сего, как и Церковь, предпочитали эффектный пергаментный кодекс менее красивому и менее стойкому папирусному свитку. Потребность в приобретении этих книг и обладании ими вытекала из потребности в манифестации собственного богатства, из демонстративности, которой был отмечен тип государственного устройства, из принципиального подчеркивания внешнего. Долговечность кодекса имела для них также идеологический смысл, удовлетворяла желание неизменности и раз и навсегда установленного порядка, согласовывалась с их картиной мира, где все, в космосе так же, как и в человеческом обществе, стояло на своих постоянных местах.

Лишь часть античной литературы была переписана со свитков в кодексы. Произведения, непопулярные в период IV-V вв., погибли вместе с папирусами. Зато те, что были признаны достойными копирования, имели большие шансы уцелеть еще в течение долгих веков.

Значение этого рубежа мы можем показать на примере философской литературы. На протяжении столетий наиболее популярной философской школой была школа стоиков. В ее рамках творило множество мыслителей, которые создали значительное число трудов, изучаемых широким кругом последователей. Но в III в. стоики были отодвинуты в тень развивающимся неоплатонизмом, который апеллировал уже не только к Платону, но и к Аристотелю. В результате этой перемены до нас полностью дошло собрание сочинений Платона и в немного менее полном виде – собрание трудов Аристотеля, зато из наиболее выдающихся произведений стоиков сохранились лишь отрывки. Века популярности не уберегли их от гибели. В эту переломную эпоху число читаемых произведений древней литературы значительно сократилось. Пострадали и авторы, включенные в школьный канон чтения. Часть текстов оказалась слишком трудна, требовала большой подготовки. Некоторые авторы сохранили свое место, правда, за счет сокращения их произведений. Именно тогда было так жестко ограничено число поэм Каллимаха или творений греческих лириков, тогда пропали некоторые трагедии столь известных авторов, как Софокл. Не было ни времени, ни охоты читать так же много, как в предшествующие эпохи. Даже людей, претендующих на звание знатоков литературы, удовлетворяли весьма скромные собрания сочинений.

Кроме перемен в обществе, ограничивавших радиус влияния древней литературы, в V-VII вв. произошли принципиальные изменения в политической карте тогдашнего мира, действующие (с точки зрения историка литературы) в том же самом направлении. Варварские набеги на берега Рейна и Дуная привели к гибели древней цивилизации на Западе. В V-VIII вв. число ценителей литературы на латинском Западе тотально уменьшилось. Когда во второй половине VIII в. пришло время так называемого Каролингского ренессанса, впрочем, охватившего своим воздействием только часть бывшей Западной Римской империи, множество произведений уже прекратили свое существование как в результате превратностей войны, так и из-за человеческого равнодушия к вещам, которые никому не нужны. Утраты в течение последующих веков были уже несравнимо меньшими. Достижения античности сыграли важную роль в литературе и науке зрелого средневековья, а вновь возросший престиж книги был достаточно велик, чтобы сохранить от уничтожения кодексы, даже те, к которым уже перестали обращаться.
Иначе складывалась судьба греческой литературы. На греческом Востоке культурное развитие никогда не было так резко переломлено, как на латинском Западе. Варварские вторжения охватывали гораздо меньшую территорию. Города древнего типа с характерным для них типом культуры были здесь более устойчивыми и успешнее сопротивлялись процессу дезурбанизации. Основное учреждение – школа – в принципиальных вопросах следовало традициям античной школы. В VI и частично в VII в. Византию нужно было еще относить к миру позднеантичной культуры. Кризис, менее грозный и явный, чем на Западе, наступил ок. 650 г. и длился почти два века, наполненных внутренней борьбой. В его основе лежало прежде всего постепенное вымирание провинциальных поселений и скопление книг и читателей в Константинополе. Еще до середины IX в. ситуация изменилась к лучшему; правда, на меньшем, чем до этого пространстве, в более узком кругу людей, ощутимо возрос, однако, интерес к античному наследию, оживилась культурная жизнь, интенсивнее стали работать школы различных уровней.

Однако же античность для культурных людей той эпохи не была привлекательной целиком. Они производили тщательный отбор в доступных еще библиотечных собраниях, полных старых, еще времен поздней античности, кодексов. Авторы, не сумевшие покорить этих читателей, оказались в небезопасном положении: со временем оставалось все меньше копий их трудов, и становилось гораздо более правдоподобным, что они будут совершенно забыты. Это было тем более угрожающим, что находившиеся в Константинополе библиотечные собрания могли легко быть уничтожены в результате бедствий, которым стал подвергаться город. Значительные опустошения произвели крестоносцы в ходе штурма города в 1204 г. Взятие Константинополя турками в 1453 г. произвело, судя по всему, меньше вреда. Большая часть рукописей была еще ранее вывезена на Запад. Новые хозяева Византии отдавали себе отчет в стоимости рукописей, за которые иностранные купцы платили большие деньги. Утраты после XV в. должны были быть весьма невелики.
Из наших предшествующих рассуждений читатель не должен сделать вывод, будто невозможно точно установить закономерности, которые определяли как гибель, так и сохранение произведений античной литературы. Забвение никогда не грозило очень популярным произведениям, читаемым систематически, имевшим хождение в большом числе экземпляров (как Илиада Гомера или Энеида Вергилия); их сохранение можно признать за "закономерное". Зато в отношении менее известных произведений огромную роль играл случай. Если существовало лишь несколько копий какого-нибудь труда, его будущие судьбы зависели от войн, пожаров, наводнений, мышей, людской беспечности и других непредвиденных обстоятельств, которые могли, но не обязательно должны были случиться. Единственная рукопись, которой мы обязаны знакомством с трудами Тацита или Аммиана Марцеллина, могла пропасть уже множество раз.

Особо стоит заняться судьбами христианской античной литературы, как латинской, так и греческой. Конечно, и она пострадала в результате сужения круга читателей, но в значительно меньшей степени. Ее читали всегда. В трудах авторов, признанных Отцами Церкви, искали ответы на вопросы, касающиеся основ веры; жития святых, собрания проповедей, правила монастырской жизни были нужны для повседневной религиозной деятельности Церкви. Поэтому так хорошо сохранилось христианское письменное наследие. Однако и тут утраты были значительны (хотя и меньшие, чем в языческой литературе). Погибали произведения заурядных авторов, но часто и авторов выдающихся, если их ортодоксальность была подвергнута сомнению.

Гуманизм, берущий свое начало в Италии в XIV в. и получивший полное развитие в XV в., принципиально изменил место древней литературы в европейском культурном единстве того времени. Хотя определенные авторы и определенные произведения античности и были читаемы на протяжении всего средневековья, став таким образом неотъемлемой частью культуры этого периода, однако для людей нового времени, порвавших с достижениями непосредственно предшествовавшей им эпохи и искавших новых источников вдохновения, стало важным все античное наследие, а не только то, что уже было живой частью культурной традиции. Существенной была еще одна перемена: восстановление Западом непосредственной связи с греческой литературой после веков изоляции. Гуманистам античная литература явилась в значительно более великолепном облике, чем ученым предшествующих времен. Предпринимались энергичные поиски рукописей, чтобы отыскать в них произведения, ранее неизвестные. Старались также добраться до лучших рукописей, в меньшей степени искаженных ошибками. Поиски в этом направлении производились столь эффективно, что было найдено почти все, что можно было найти. Последующие века выносили на дневной свет гораздо меньшее число неизвестных античных произведений, а шансы отыскать их сегодня практически равны нулю. Мы еще можем надеяться на открытие новых христианских текстов, особенно греческих, поскольку собрания монастырских библиотек в Греции и на Ближнем Востоке еще не до конца подверглись инвентаризации. Определенное число греческих христианских произведений можно будет отыскать в переводах на восточные языки: сирийский, коптский, грузинский, армянский. В библиотеках и музеях множество рукописей на этих языках еще ждут публикации. Однако мы не найдем там шедевров языческой литературы.

На исходе XVIII в. могло показаться, что список доступных нам произведений греческой и латинской литературы не подвергнется более изменению. Но уже в первой половине XIX в. был открыт новый источник рукописей, в том числе и античных, в виде папирусов, найденных на территории Египта и датируемых периодом между вторжением туда Александра Великого и арабским завоеванием (332 г. до н.э. – 642 г. н.э.). Специфика формирования территории и особый климат этой страны привели к сохранению папирусных листов и свитков, неизбежно обреченных на гибель в других местах. Благодаря этим находкам мы отыскали такие важные произведения, как некоторые комедии Менандра, мимы Герода, хоровые песни Вакхилида; увеличилось число известных произведений Пиндара, Сафо, Алкея, Архилоха, Каллимаха. На самом ценном листе памятников нашлось Государственное устройство Афин Аристотеля, речи Гиперида, апокрифические евангелия, большие фрагменты неизвестных пьес Софокла и Еврипида. Наряду с "большой" литературой среди папирусов представлены также произведения более низкого уровня, представляющие интерес для исследования вкусов эпохи, изменений языка и литературных родов. Много также папирусов, содержащих уже известные тексты. Они служат дополнительным материалом для составления современных изданий данных авторов.
Кроме Египта, рукописи были найдены и в других странах. Обугленные свитки, составлявшие некогда частную библиотеку, были открыты уже в середине XVIII в. в Геркулануме. Лишь часть из них была опубликована, ибо технические трудности при развертывании папирусов были огромны. Среди известных текстов, в основном еврейских или арамейских, скрытых некогда в пещерах под Мертвым морем, также представлены фрагменты греческих произведений. Небольшое количество фрагментов литературных текстов найдено в южной Палестине в Ниссане и в Дура-Европос в Месопотамии. Эпизодические находки свитков были и в других местах, однако их не удалось сохранить. Это удалось в отношении свитка, найденного в остатках погребального костра в Дервени, поблизости от Фессалоник. Это поистине одна из самых древних на сегодняшний день греческих литературных рукописей. Она датируется концом IV в. до н.э. и содержит тексты, излагающие орфическую доктрину.

В общем, однако, переворот, вызванный появлением античных папирусов, был менее революционным, чем можно было предполагать. Это было обусловлено несколькими факторами, ограничивающими ценность папирусов. Несмотря на энергичные поиски, они были относительно немногочисленны. Подавляющее большинство материала папирусов составляли литературные тексты. Сохранность этих текстов оставляла желать много лучшего. И не только потому, что они были очень стары. Имеющиеся у нас папирусы происходят в основном со свалок (ибо там они были лучше всего защищены от всеуничтожающей влаги). На свалки также выбрасывались пришедшие в негодность экземпляры. Еще чаще в древности книги перед выбрасыванием разрывались на куски. Далее, папирусы находили в малых или – что бывало чаще – в средних городах. Те же самые свалки, только больших городов, дали бы нам богатейшее собрание текстов. Итоги сравнения одних и тех же произведений в средневековых рукописях и папирусах показывают, что средневековые рукописи, копирующие тексты библиотечных экземпляров произведений, находившихся в собраниях больших городов, демонстрируют обычно – хотя и не обязательно – лучший вариант текста, чем папирусы. И наконец, папирусы донесли до нас очень немного латинской литературы.

Попробуем суммировать эту часть наших выводов. Критический период на пороге средневековья более успешно пережила греческая литература и гораздо тяжелее – латинская; лучше сохранились произведения писателей поздней античности или периода Римской империи, чем древнейших авторов, за исключением тех, которые попали в круг школьного чтения, обеспечившего им бессмертие. Произведения авторов, пользовавшихся большой популярностью, дошли до нас, хотя бы частично; что касается менее читаемых произведений, важную роль здесь играл случай. Утраты христианской литературы были относительно невелики.

О большинстве авторов, произведения которых пропали, мы ничего не можем сказать, в отношении же некоторых можем сделать попытку хотя бы приближенной реконструкции.
Исследования утраченной для нас части античной литературы невероятно важны для понимания той, что уцелела. Без нее мы не были бы в состоянии воссоздать историю многих литературных направлений, известных нам лишь на некоторых этапах их развития; многие авторы остались бы в забвении, если бы нам не удалось реконструировать литературную среду, в которой они творили. Чисто теоретические исследования этого закрытого материала расширяли перспективу нашего взгляда на сохранившиеся произведения.

Источником информации является, без сомнения, уцелевшая литература. Нужные нам сведения извлекались при различных оказиях, которые мы постараемся здесь осветить.
Древние авторы неоднократно цитировали отрывки из чужих произведений. К сожалению, они делали это чаще по памяти, без сверки с книгой; обыкновенно в таких случаях много ошибались. Только при использовании длинных цитат ощущалась потребность развернуть свиток и найти в нем соответствующее место. Многие античные писатели излагали содержание трудов других или очевидно им подражали. Не имея понятия о плагиате, они не знали ни моральных, ни тем более правовых препятствий к рабскому подражанию другим.

Мнения и информация, собранные кем-либо другим, чрезвычайно часто приводились в научных и профессиональных сочинениях. Особенно отличились в этом авторы эпохи Империи и поздней античности, которые могли поведать немного нового. Это явление, негативное для культуры, для целей реконструкции исчезнувших произведений было весьма полезным. Парадоксально, но плохой автор тем лучше для нас, чем меньше он добавляет от себя.

Одной из возможностей привести чужое мнение была полемика. Хотя полемические сочинения и представляют нам произведения противников в кривом зеркале (в древности никто не был обязан в этих случаях быть лояльным, даже наоборот – все приемы были дозволены), при внимательном чтении все же возможно достичь удовлетворительной реконструкции. Так, например, апологеты христианства "отдали" нам пропагандистские антихристианские сочинения: творение Оригена Contra Celsum частично восстановил Alethes logos Цельса,Защита христианской религии от сочинения безбожного Юлиана Кирилла Александрийского позволила воссоздать Против галилеян Юлиана Отступника.
Чрезвычайно важную роль в изучении погибшей литературы сыграли собрания цитат и выдержек, приведенных под соответствующими рубриками. Они пользовались большим успехом в период Империи, ими пользовались в школах, их изучала и культурная элита, так как они содержали цитаты, необходимые, чтобы произвести хорошее впечатление; эти изречения включались в публичные выступления и дружеские беседы. Они позволяли блеснуть эрудицией без долгого сидения над книгами, для которого не все имели время и желание. До нашего времени дошло несколько таких полезных и для нас сборников. У греков на первое место нужно поставить Афинея из Навкратиса, который после 192 г. написал произведение под названием Deipnosophistai (Софисты на пиру). Разговоры гостей послужили Афинею каркасом, на который он натянул ряд фрагментов и выдержек из различных сочинений. Упомянуто было 1250 авторов. Афиней цитирует более 10 000 стихов. Особенно охотно он приводит отрывки из театральных пьес. Наши знания о комедии во многом опираются на приведенный там материал. Другой значительной антологией греческих цитат мы обязаны Стобею, жившему в V в. Он опубликовал собрание выдержек и коротких цитат, в основном по этической тематике. Они взяты не только из прозаических произведений, но и из поэтических, начиная с Гомера. Исследователи латинской литературы черпают множество сведений из Noctes Atticae Авла Геллия. Они содержат ряд размышлений об истории литературы, рассуждений о праве, философии, обычаях. Геллий охотно объяснял латинские термины, особенно архаические, давно не употребляемые. При этом он много цитировал, в основном из литературы древней, доцицероновой, как из прозы, так и из поэзии. Встречаются у него и греческие цитаты. Подобно произведениям Авла Геллия и Афинея и сочинение Макробия Saturnalia. Как и в случае с Софистами на пиру, рамкой послужила вечеринка в доме одного из виднейших представителей языческой аристократии Рима в дни празднования Сатурналий. Объемный материал касается мифологии, литературы, политической истории, грамматики. Цитаты, временами очень длинные, как латинские, так и греческие, не существуют у Макробия (как и у Афинея) сами по себе. Они приводятся для того, чтобы проиллюстрировать ученые выводы участников беседы.

Чрезвычайно полезными для историков литературы являются также изложения (чаще всего называемые греческим термином "эпитомы") утраченных произведений. Они принадлежат к особому литературному жанру, который возникает еще в эпоху эллинизма, а затем получает свое развитие во времена Римской империи. Пересказывали все: прозу и поэзию, сочинения греческие и латинские. Обыкновенно они очень плохи и весьма приблизительно передают оригинал, однако, если последний исчез, мы должны довольствоваться пересказом. Ряд известных нам театральных пьес существует только в такой форме, наши сведения о так называемом эпическом цикле имеют источником прежде всего сокращенный прозаический пересказ Прокла. Из других значительных произведений этого типа необходимо упомянуть Epitome и Periochae Ливия, а также краткое изложение Истории Помпея Трога, составленное Юстином.

Для истории греческой прозы (особенно для историографии) принципиальное значение имеют 2 сборника, составленных уже в византийскую эпоху.

Первый из них является произведением Фотия (Photius), Патриарха Константинопольского, одного из главных вдохновителей так называемого византийского ренессанса середины IX в. (называемого также "ренессансом Фотия"). Он носит следующее название: Перечень и содержание прочитанных мною книг, о котором просил меня мой возлюбленный брат Тарасий, чтобы составить общее мнение, а было их без двадцати одной триста. Обычно его обозначают названием Библиотека Фотия. Он содержит пересказы (только пересказы!) 279 кодексов, в том числе 157 на мирские темы, а 122 – на религиозные. Из 99 светских авторов 31 являются историками, 20 из них нам известны лишь благодаря Фотию. Касательно других жанров, 60 выписок относятся к сохранившимся произведениям. Мы имеем также 88 пересказов несохранившихся произведений на религиозную тематику.

Другой сборник носит несколько иной характер. Это антология энциклопедического типа, содержащая отрывки, отобранные из греческих прозаиков в соответствии с темой. Она была составлена по приказанию императора Константина Багрянородного (первая половина X в.). Сохранилась частично, целиком мы имеем раздел О посольствах и частично – О ловушках, О добродетелях и проступках и Об изречениях.

Наконец исследователи утраченной литературы почерпнули многое из произведений античных эрудитов, для которых литература составляла главный предмет интереса либо, по меньшей мере, основной материал для изучения других аспектов культуры. Характерно было внимание этих людей к более древним этапам развития письменности. Эрудиты комментировали шедевры, составляли словари, объясняли институты, обычаи, мифы, исторические события, упоминаемые в исследуемых ими текстах.

Начало и период наиболее бурного развития этого типа исследований приходится на эпоху эллинизма. Их продолжают также в последующие века. Лучшие исследования в этой области пропали, однако собранный в них материал послужил следующим поколениям в работе над аналогичными энциклопедиями, словарями, комментариями к литературным произведениям, схолиями, которыми сопровождались рукописи. То, что уцелело из этого наследия, чаще всего плоды труда эрудитов времен Римской империи или поздней античности, а также византийского средневековья, существенно помогает нам в реконструкции исчезнувшей части литературы античности.

Одним из важнейших изобретений древних эрудитов была биография. Мы обязаны ей некоторыми жизнеописаниями авторов. Из нее мы черпаем материалы для энциклопедий.
Для реконструкции философских произведений основополагающее значение имеют остатки античных сборников, представляющих в систематическом порядке взгляды различных философов на определенную проблему. В этой области наибольшую ценность представляет созданный в начале III в. объемный труд Диогена Лаэртского под названием Жизнь и взгляды известных философов. Он объединял философов с VI в. до н.э. (Фалес) до конца II в. до н.э. Мы найдем в нем не только пересказы, но часто и обширные отрывки из произведений. Диогену мы обязаны, например, передачей трех писем Эпикура, являющихся нашим главным источником знаний о его доктрине.

Кладезем сведений являются сохранившиеся энциклопедии. Прежде всего это обширная Естественная история Плиния Старшего, законченная незадолго до его смерти в 79 г. н.э. Это произведение явилось итогом многолетнего чтения и содержит выдержки, цитаты, заметки об огромном количестве других работ, в основном научных. Плиний цитирует 327 греческих и 146 римских авторов, большинство которых нам непосредственно не известны. Здесь стоит вспомнить также о написанном в первой половине IV в. произведении De compendiosa doctrina Нонния Марцелла из Нумидии. Он посвятил многие места своего труда литературной тематике в точном смысле этого слова. В своей энциклопедии он приводит большое количество цитат из древней латинской поэзии, и в этом смысле он является основным источником наших знаний. Наконец, неоценимую помощь оказала византийская энциклопедия, так называемая Книга Суда, созданная во второй половине IX в. Эта энциклопедия содержит ряд статей различного размера, выстроенных в алфавитном порядке. Историк литературы найдет здесь краткие жизнеописания авторов, часто сопровождаемые списком произведений данного автора, статьи, объясняющие литературные термины и редкие слова. Книга эта представляет собой не результат самостоятельных исследований, но переработку старых, еще более древних, энциклопедий и лексиконов.

Мы описали здесь, конечно, лишь некоторые важнейшие источники наших знаний об авторах несохранившихся произведений. Заметки и отрывки из погибших произведений собраны вместе в особых изданиях (фрагменты греческих или римских историков, фрагменты аттической комедии и т.д.). Тщательно выстроенный, подвергнутый скрупулезному анализу, этот неблагодарный и отрывочный материал может оказать нам помощь в открытии содержания и формы исчезнувшего произведения. Из таких источников мы берем информацию для статей нашего Словаря, когда имеются сведения о несохранившихся частично или даже целиком произведениях данного автора.

Браво Б., Випшицкая-Браво Е. Судьбы античной литературы (в сокращении)

Картини Бессонова

2009-08-21T19:58:00.006+03:00

Отакі картини малює артист Ніколай Бессонов. Якісно і, як на мене, цікаво, не дивлячись на нав'язливу садистську тему.

Допит відьми

На відьомському шабашу

Переклад філософського вірша

2009-06-25T18:23:00.003+03:00

Я спробував перекласти українською відомий вірш російського поета XVIII ст. Державіна. Ось що получилось...

Оригінал:
Река времён в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.

А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы!

Переклад:

Плин часу стрімко набігає,
Рівняє лагідність і гнів,
І в прірві забуття ховає
Народи, царства і царів.

А як залишиться від нині
Щось у паперах чи казках –
Однаково в століттях згине
І перетвориться на прах.

Не треба ускладнювати

2009-06-18T16:25:00.001+03:00

Лукиан. ЗЕВС ТРАГИЧЕСКИЙ

2009-06-02T12:15:00.001+03:00

Диалог Лукиана «Зевс трагический» – одно из тех редких произведений, что остались от обширной литературы эпикурейцев. Дамид, в уста которого Лукиан вкладывает идеи Эпикура о природе богов, побеждает в споре Тимокла, который отстаивает точку зрения стоической школы. Этот спор пугает богов на Олимпе, они собираются, чтобы обсудить, как же быть с Дамидом и его доводами – ведь, если люди примут подобного рода воззрения, они перестанут чтить богов и приносить им жертвы, и придётся богам помирать с голоду.
Слова Дамида о «плохом» кормчем – слабо скрытая социальная сатира.
В литературном плане «Зевс трагический» – блестящий образец эллинистического сатирического диалога, где юмор и пародия являются формой донесения до читателя серьёзных философских мыслей и вопросов.
В свободном доступе в Сети диалог публикуется впервые.

Зевс трагический

1. Гермес. О чем, о Зевс, задумчиво бормочешь ты?
Разгуливаешь бледен, как философы.
Поведай мне, не презирая слов раба,
Чтоб в горе мог я быть твоим советником.

Афина. О наш отец, о Кронид, средь властителей высший властитель,
Вот светлоокая дочь пред тобою склоняет колени,
Ты нам скажи, не скрывай, чтобы все могли мы услышать,
Что за горе грызёт, о Зевс, твой разум и душу,
Что ты стонешь так тяжко и бледны так твои щёки?

Зевс. О, право, нет на свете слов столь тягостных.
Страданий нет, нет случаев трагических,
Которых бог не должен был бы вытерпеть.

Афина. Каким ты сильным начал речь вступлением!

Зевс. О жалкий род людской, землею вскормленный.
О сколько бед наделал, Прометей, ты нам!

Афина. В чём дело, хору выясни домашнему.

Зевс. О многошумно свистящая молния, что мне свершишь ты!

Гера. Умерь свой гнев, Зевс: мы ведь не можем отвечать тебе, словно актёры в комедии или рапсоды, – мы не проглотили всего Еврипида, чтобы разыгрывать с тобой драмы.
2. Ты думаешь, что мы не знаем причины твоего горя?

Зевс. Не знаешь ты, а то б со мною плакала.

Гера. Я знаю, что главная причина твоих страданий – какая-нибудь любовь; а не плачу я, потому что привыкла к таким оскорблениям. Вероятно, ты снова нашёл какую-нибудь Данаю, Семелу или Европу и, мучимый страстью, хочешь стать быком, сатиром или золотом, чтобы стечь с крыши в чрево твоей любовницы; ведь стенания, слёзы и бледность лица – не что иное, как признаки влюблённого.

Зевс. Счастлива ты, если думаешь, что нам причиняет заботы любовь и подобные ребячества!

Гера. Что же другое, если не это, может огорчать тебя как Зевса?

3. Зевс. Дела богов в большой опасности, Гера, и, как говорится, находятся на лезвии бритвы: либо нас будут уважать и впредь и воздавать почести на земле, либо же нами совершенно пренебрегут и мы будем казаться несуществующими.

Гера. Разве земля снова родила каких-нибудь гигантов? Или титаны, разорвав свои цепи и осилив стражу, вновь подняли на нас своё оружие?

Зевс. Дерзай, богам подземный не опасен мрак.

Гера. Что же случилось страшного? Я не могу понять, – если тебя ничто подобное не огорчает, почему ты явился перед нами, вместо Зевса, в виде Пола или Аристодема?

4. Зевс. Стоик Тимокл и эпикуреец Дамид заговорили вчера, Гера, не знаю, с чего начав, о Промысле в присутствии многих и притом знатных людей, что меня особенно огорчило. Дамид сказал, что богов не существует и что они вовсе не следят за тем, что совершается на земле, и ничем не распоряжаются; Тимокл же, милейший человек, попытался нас защитить. Собралась громадная толпа, и конца не было их спору. Они разошлись, условившись обсудить остальное в другой раз, так что теперь все возбуждены их речами и ждут, кто из них победит, чьи слова будут более походить на истину. Вы видите теперь, какова опасность, в какой тупик зашли наши дела, когда всё зависит от одного человека? Теперь должно случиться одно из двух: либо нами станут пренебрегать и мы будем казаться пустыми именами, либо, если победит Тимокл, нас будут почитать, как раньше.

5. Гера. Воистину это страшно, и ты не напрасно говорил об этом трагическим слогом.

Зевс. А ты думала, что весь шум из-за какой-нибудь Данаи или Антиопы? Что ж делать нам теперь, Гермес, Гера, Афина? Постарайтесь и вы со своей стороны найти какой-нибудь спасительный исход.

Гермес. Мне кажется, надо сообща рассмотреть это дело, созвав собрание богов.

Гера. Я того же мнения, что и Гермес.

Афина. А я думаю, наоборот, отец, что ты не должен был бы тормошить всё небо, показывая этим, как ты встревожен, а лучше частным образом устроить так, чтобы Тимокл победил своими речами, а Дамид ушёл бы из собрания осмеянным.

Гермес. Но ведь это не останется безызвестным, Зевс, раз спор философов получил такую огласку; смотри, как бы не показалось, что ты поступаешь, как тиран, не сообщив всем богам о таких важных и общих делах.

6. Зевс. Как ты просто, невозвышенно и какой неразмеренной речью говоришь, Гермес, – и это сзывая на важнейшие дела!

Гермес. Но как же я должен говорить, Зевс?

Зевс. Как должен ты говорить? Возвещание должно быть провозглашено в стихах и с поэтическим благозвучием, чтобы все охотнее сходились.

Гермес. Превосходно: но ведь это дело эпических стихотворцев и рапсодов, а я вовсе не способен к поэзии. Я испорчу всё, соединяя то слишком много, то слишком мало слогов, и боги начнут смеяться неблагозвучию моих слов. Я ведь знаю, что даже над Аполлоном смеялись за некоторые его пророчества, как он ни старался затемнять свои предсказания, чтобы не давать слушателям времени исследовать его стихи.

Зевс. В таком случае, Гермес, примешай к своему возвещанию побольше слов из Гомера, какими он нас сзывает. Ты их, вероятно, припомнишь.

Гермес. С трудом и не совсем точно; однако всё же попытаюсь.

Пусть же никто из блаженных, ни бог, ни богиня, не медлит,
Ни многошумный поток, Океаном рождённый, ни нимфа:
Все поспешайте на вече в чертог многославного Зевса,
Те, что на пышном пиру вкушают теперь гекатомбы,
Боги средних размеров и даже последние боги,
Что безымянно сидят, наслаждаясь лишь дымом алтарным.

7. Зевс. Прекрасно ты это возвестил, Гермес, и вот уже все сбегаются. Прими их и посади каждого по достоинству, приняв во внимание, из чего и как он сделан, – в первые ряды усади золотых, за ними серебряных, потом усади тех, что сделаны из слоновой кости, потом медных и мраморных, а среди них отдай предпочтение работам Фидия, Алкамена, Мирона, Евфранора или других подобных им художников; грубых же и сделанных неискусно сгони куда-нибудь подальше в одно место – пусть они молчат и только заполняют собрание.

Гермес. Пусть будет так; я их посажу как подобает. Но вот что недурно бы знать: если кто вылит из золота и весом во много талантов, но сделан не тщательно, совсем неискусно и несоразмерно, – что же, и его надо посадить перед бронзовыми и мраморными произведения Мирона, Поликлета, Фидия или Алкамена или же искусству следует отдать предпочтение?

Зевс. Следовало бы сделать так, но всё же золотой бог предпочтительнее.

8. Гермес. Понимаю: ты приказываешь мне рассаживать их по богатству, а не по знатности происхождения. Идите же на первые места вы, золотые! Кажется, только варварские боги займут первые места, Зевс. А эллинские видишь каковы: искусно сделаны, привлекательны и с красивыми лицами, но все мраморные или бронзовые; самые дорогие боги сделаны из слоновой кости и лишь немного поблескивают золотом, которое их покрывает лёгким слоем, внутри же они деревянные, и целые стаи мышей завоевали себе в них права гражданства. А вот эти Бендида, Анубис и Аттис и рядом с ними Митра и Мен сделаны целиком из золота; они тяжелы и действительно представляют ценность.

9. Посейдон. Справедливо ли это, Гермес, сажать выше меня, Посейдона, этого египтянина с собачьей головой?

Гермес. Конечно. Тебя, о колеблющий землю, Лисипп сделал бронзовым и бедным: ведь у коринфян тогда не было золота; а этот бог на целые рудники богаче тебя. Поэтому тебе следует терпеть, что тебя оттирают, и не гневаться, когда отдают предпочтение такому золотоносному богу.

Афродита. Итак, меня ты посадишь в первые ряды, Гермес? Ведь я золотая.

Гермес. На мой взгляд, ты не такова, Афродита; если только глаза мои не слезятся, кажется мне, что ты была вырезана из белого пентеликонского мрамора и, став Афродитой, по решению Праксителя передана книдийцам.

10. Афродита. Но я тебе приведу заслуживающего доверия свидетеля – Гомера; ведь он в своих песнях называет меня повсюду золотой Афродитой.

Гермес. Так он и Аполлона называет многозлатным и богатым; а теперь, видишь, и он сидит среди мелких землевладельцев, а разбойники сняли с него венок и ограбили его, вынув колки из его кифары. Так что и ты будь довольна тем, что сидишь не совсем между ремесленниками.
11. Колосс. Но кто осмелится спорить со мною, Солнцем, со мною, таким громадным? Если бы только родосцы не захотели соорудить меня сверхъестественным и чрезмерно великим, они могли бы за те же деньги сделать шестнадцать золотых богов; поэтому я могу считаться самым дорогим. К этому, при такой величине, присоединяется искусство и тщательность выделки.

Гермес. Что же делать, Зевс? Я и сам в затруднении: взгляну на состав – он всего лишь бронзовый бог, а если подумаю, за сколько он выкован талантов, то ведь он стоит выше самых богатых граждан.

Зевс. Зачем это ему понадобилось явиться и смутить собрание? Все остальные боги перед ним совсем маленькие! Но всё же, о сильнейший из родосцев, хотя ты и считаешь, что ты много предпочтительнее всех золотых богов, как хочешь ты занять первое место? Ведь тогда всем придётся встать, чтобы ты один мог усесться и занять весь Пникс половиной своего сиденья. Уж лучше присутствуй на собрании стоя и наклонившись к сидящим.

12. Гермес. И вот что ещё так же трудно разрешить: эти оба из бронзы и одной работы, так как оба произведения Лисиппа, а главное, оба одинаково знатны по происхождению, ибо они дети Зевса – вот этот Дионис и Геракл. Кому же раньше дать место? Ты видишь, они спорят.

Зевс. Мы теряем время, Гермес, а давно уж следовало бы начать заседание; пускай поэтому садятся вперемежку, где кто хочет, а после будет созвано особое собрание для решения этого вопроса, и тогда уж я буду знать, какой порядок надо установить среди них.

13. Гермес. Геракл! Как они шумят, выкрикивая свои обычные и ежедневные слова: «Раздачи, раздачи! Где же нектар, где же нектар? Амбросии мало, амбросии мало! Где гекатомбы, где гекатомбы? Жертвы для всех!»

Зевс. Заставь их замолчать, Гермес, чтобы боги, оставив болтовню, смогли узнать, для чего они здесь собраны.

Гермес. Но не все понимают по-эллински, Зевс, а я не знаю столько языков, чтобы провозгласить понятно для скифов и для персов, для фракийцев и для кельтов. Уж лучше, думается мне, подать им знак рукою, чтобы они замолчали.

Зевс. Сделай так.

14. Гермес. Отлично! Они стали безгласнее софистов. Теперь пора держать речь. Ты видишь, они давно уж смотрят на тебя и ждут, что ты им скажешь.

Зевс. Тебе, моему сыну, Гермес, я не побоюсь сознаться в том, что сейчас испытываю. Ты ведь знаешь, как я был всегда храбр и многоречив во время собраний.

Гермес. Я знаю это и не раз дрожал от страха, слушая твои прежние речи, особенно когда ты грозил сдернуть землю и море с их оснований вместе с богами, опустив золотую цепь.

Зевс. Теперь же, дитя моё, не знаю, от громадности ли предстоящих бед или от количества присутствующих, – ибо, как видишь, собрание весьма многобожно, – мой ум смущён, сам я дрожу от страха, а мой язык будто скован; но вот что самое главное: я забыл вступление, которое приготовил, чтобы начало речи вышло красивее.
Гермес. Всё погубил ты, Зевс! Твоё молчание им кажется подозрительным, и они ожидают услышать о каком-нибудь чрезмерном зле, раз ты так медлишь.

Зевс. Хочешь, Гермес, я спою им обращение из Гомера?

Гермес. Какое обращение?

Зевс. Слушайте слово моё, о боги небес и богини!

Гермес. Перестань! Достаточно; надоел ты нам своим пением. Поверь мне, лучше оставь тяжеловесные стихи и, выбрав любую из речей Демосфена против Филиппа, произнеси её, немного изменив. Так ораторствуют нынче многие.

15. Зевс. Ты правильно говоришь: короткая речь и беспечный вид хорошо помогают в затруднительном положении.

Гермес. Начинай же наконец!

Зевс. Граждане-боги! Много сокровищ дали бы вы, думается мне, за возможность узнать, ради чего вы здесь собраны. И если так обстоит дело, то подобает вам усердно вслушаться в мои слова. Ибо теперешнее положение едва не вопиет, обращаясь к нам с тем, чтобы мы занялись делами весьма основательно; мы же, кажется, относимся к ним совсем небрежно. И вот я хочу – ибо Демосфен уже покидает меня – подробно рассказать вам, чем я был так потрясён, что созвал собрание. Вчера, как вы помните, Мнесифей приносил благодарственную жертву за спасение своего корабля, едва не погибшего около Каферейского мыса, и все мы, кого он только позвал на жертвоприношение, пировали в Пирее. Когда, после возлияний, каждый пошёл в свою сторону, куда кому хотелось, я поднялся в город (было ещё не очень поздно), чтобы вечерком прогуляться по Керамику, и стал размышлять о скупости Мнесифея: угощая шестнадцать богов, он принёс им в жертву одного петуха, да и то старого и больного, и дал всего четыре крупинки ладана, такие заплесневевшие, что они сразу потухли на угле, и мы даже кончиком носа не могли почувствовать запах дыма; а ведь он обещал нам целые гекатомбы, когда корабль нёсся на утёс и находился уже между подводных камней.

16. Размышляя об этом, я вошёл в Расписной портик и увидел большую толпу людей, одних – в самом портике, других – под открытым небом; некоторые со своих мест громко кричали и размахивали руками. Догадываясь, что это спорят философы, я, став поближе, захотел послушать, о чём они говорят. Я позаботился окружить себя самым густым облаком, принял подобный им вид и, отпустив длинную бороду, стал очень похож на философа. Растолкав толпу, я вошёл не узнанный никем и застал пройдоху эпикурейца Дамида в жарком споре со стоиком Тимоклом, лучшим из людей: Тимокл вспотел и уже потерял голос от крика. Дамид же, ядовито насмехаясь, ещё больше его подзадоривал.

17. Их спор касался нас. Проклятый Дамид утверждал, что мы не обращаем своего промысла на людей, не наблюдаем за тем, что у них происходит, и его речь клонилась к тому, что мы вообще не существуем: очевидно, такой смысл имели его слова. И находились люди, которые его одобряли. После этого стал говорить Тимокл, сражаясь за нас, сердясь, выводя в бой все доводы, хваля наше провидение и подробно рассказывая, как мы ведём и распределяем всё в благоустройстве и подобающем порядке; и Тимокл нашёл себе кое-каких сторонников, но он устал, почти потерял голос, и толпа обратила взоры на Дамида. Оценив всю опасность, я приказал Ночи спуститься и прекратить собрание. Все разошлись, сговорившись рассмотреть на другой день вопрос до конца, а я сопровождал расходившихся по домам, подслушивал их слова и убедился, что большинство хвалит Дамида и предпочитает его речи. Были и такие, что не хотели предрешать исход спора, не выслушав того, что скажет завтра Тимокл.

18. Вот ради чего созвал я вас, боги. Ведь немалое это дело, если вы сообразите, что весь наш почёт, доход и слава – люди. Если их убедят в том, что мы не существуем или не заботимся об их делах, то мы останемся без почестей, возлияний и даров земных и напрасно будем восседать на небе, терпя голод, без празднеств, торжественных собраний, игр и жертвоприношений, без всенощных служений и пышных шествий. И в таких важных делах, утверждаю я, все должны подумать, как бы найти спасение, и озаботиться, чтобы победил Тимокл и его слова показались более истинными, а Дамид был бы осмеян всеми слушателями; признаться, я не очень-то верю, чтобы Тимокл мог победить собственными силами, без какой-либо помощи с нашей стороны. Возгласи же, Гермес, законный возглас, чтобы желающие подать совет встали.

Гермес. Слушай, молчи, не шуми! Кто хочет говорить из богов законных, из тех, кто имеет право голоса? Что это? Никто не встаёт, а все вы молчите и поражены важностью возвещённого Зевсом?

19. Мом. Но погибните все вы, рассыпьтесь водою и прахом! Я же, если мне позволено будет говорить откровенно, многое имел бы сказать, Зевс.

Зевс. Говори, Мом, не бойся; ведь очевидно, что ты будешь говорить откровенно для общей пользы.

Мом. Выслушайте же, боги, мои чистосердечные слова. Я давно уже ожидал, что мы попадём в столь затруднительное положение и что появится столько софистов, в дерзости которых мы сами виноваты. Но, клянусь Фемидой, мы не вправе сердиться ни на Эпикура, ни на его учеников и его последователей за их мысли о нас. Каких же суждений можем мы требовать от них, раз они видят такую неурядицу в жизни, когда честные люди находятся в пренебрежении, гибнут в бедности, рабстве и болезнях, а самые дурные и негодные, пользуясь почестями и богатством, господствуют над лучшими; если святотатцы безнаказанно скрываются, а людей, не сделавших ничего неправого, распинают или ведут на пытки? Естественно, что, видя всё это, люди отрицают наше существование.

20. Особенно если они слушают прорицания, которые говорят, что перешедший Галис разрушит большое царство, но не объясняют, своё ли царство или вражеское; или предсказывают ещё так: «Много, о Саламин, ты погубишь рождённых от женщин!» Ведь и персы, и эллины были, думается, рождены женщинами! и опять же, когда люди слышат от рапсодов, что мы страдаем и от страстей, и от ран, что мы попадаем в оковы, терпим рабство и поднимаем восстание, что мы попадаем в тысячу подобных неприятностей, желая, однако, называться блаженными и бессмертными, – не справедливо ли, что они над нами смеются и ни во что не ставят? А мы сердимся, если кто-нибудь из людей, не совсем лишённых разума, уличает нас во всём этом и не признаёт нашего провидения о людях, – сердимся вместо того, чтобы радоваться, что ещё хоть кто-нибудь приносит нам жертвы после таких наших прегрешений.

21. И ответь мне по правде, Зевс, – ведь мы здесь одни и никто из людей не присутствует на нашем совещании, кроме Геракла, Диониса, Ганимеда и Асклепия, внесённых в наши списки, – заботился ли ты когда-нибудь о людях на земле настолько, чтобы исследовать, кто из них скверный, а кто порядочный человек; ведь ты бы этого не мог сказать. И если бы Тесей, идя из Трезен в Афины, не перебил мимоходом злодеев, то ты и твоё провидение нисколько бы не помешали Скирону, Питиокампту, Керкиону и другим жить припеваючи и заниматься убийством прохожих. Или, если б Еврисфей, муж доброго старого времени, предусмотрительный и осведомлённый благодаря своему человеколюбию обо всём, что происходит вокруг, не посылал вот этого своего слугу Геракла, деловитого и трудолюбивого человека, то ведь ты, Зевс, не очень бы заботился о Гидре и стимфалийских птицах, о фракийских лошадях, о дерзости пьяных и наглых кентавров!

22. Но, если говорить правду, мы только сидим и наблюдаем, не совершает ли кто-нибудь жертвоприношение и не чадит ли жертвенным дымом у алтарей. Всё же остальное несётся по течению, увлекая каждого куда попало. И поэтому мы теперь терпим заслуженно и будем терпеть ещё и пренебрежение, если люди, подняв к небу голову, мало-помалу поймут, что им нет никакой пользы от жертвоприношений и торжественных шествий. И ты вскоре увидишь, как эпикурейцы, Метродоры и Дамиды посмеются над нашими защитниками, победят их и заткнут им рот. Поэтому вам самим следовало бы прекратить и исправить то, что натворили. А Мому не очень страшно, если он окажется не в почёте: ведь он с недавних пор в числе почитаемых; а вы одни блаженствуете и угощаетесь жертвоприношениями.

23. Зевс. Пусть он болтает, боги. Он всегда был грубияном и обличителем; недаром сказал достойный удивления Демосфен, что обвинять, порицать и обличать может с лёгкостью всякий, кто захочет, но, поистине, достойно разумного советника дать указание, как бы улучшить положение дел; и я не сомневаюсь, что вы все так и поступите, после того как Мом замолчал.

24. Посейдон. Я, как вы знаете, живу под водою, правлю по-своему в морских глубинах, спасая, насколько возможно, плавающих, сопутствуя кораблям и умеряя силу ветров. Однако, так как и меня касаются здешние дела, я утверждаю, что необходимо убрать Дамида с дороги либо молнией, либо каким-нибудь иным приспособлением раньше, чем он явится на спор, чтобы он не одержал верх своими речами: ведь ты, Зевс, говоришь, что он умеет убеждать. Вместе с тем нам удастся показать, что мы наказываем тех, кто говорит про нас подобные вещи.

25. Зевс. Ты шутишь, Посейдон, или совсем забыл, что это не в нашей власти? Ведь Мойры прядут каждому его судьбу, назначая одному умереть от молнии, другому – от меча, третьему – от горячки или истощения. Или ты думаешь, что, если б я этим распоряжался, я позволил бы недавно святотатцам отрезать у меня два локона, каждый весом в шесть мин, и уйти из Пизы и не поразил бы их молнией? И разве ты сам пренебрёг бы тем, что орейский рыбак похитил в Гересте твой трезубец? А кроме того, покажется, что мы разгневаны и огорчены этим делом и боимся речей Дамида и потому устранили этого человека, не решившись выждать его встречи с Тимоклом. И выйдет так, что мы выиграли дело лишь за отсутствием противника.

Посейдон. Всё же мне казалось, что я нашёл способ одержать победу.

Зевс. Поди ты, Посейдон: это какое-то рыбье и глупейшее предложение – заранее погубить противника, чтобы он умер непобеждённым и оставил спор без окончательного разрешения.

Посейдон. По-видимому, вы придумали что-нибудь лучшее, если с таким презрением отвергаете мой совет.

26. Аполлон. Если закон разрешает держать речь и безбородым юношам, я бы сказал нечто полезное для нашего обсуждения.

Мом. Вопрос поднят о столь важных вещах, Аполлон, что право говорить даётся не по старшинству, а вообще всем: было бы смешно, если бы мы, находясь в чрезвычайной опасности, стали толковать о подробностях законов. К тому же ты законный оратор; ведь ты давно уже перестал быть эфебом, внесён в список Двенадцати и чуть ли не участвуешь в совете Крона; поэтому брось перед нами ребячится, а говори прямо то, что думаешь, и не смущайся тем, что держишь речь, будучи безбородым, тем более, у тебя есть сын Асклепий с прекрасною и большою бородой. Кроме того, тебе надлежит проявить много мудрости, если ты не напрасно философствуешь с Музами, сидя на Геликоне.

Аполлон. Но ведь не твоё дело разрешать мне это, Мом, а Зевса; и если он мне велит, то я скоро скажу нечто сладкогласное и достойное занятий моих на Геликоне.

Зевс. Говори, дитя моё, – я разрешаю тебе.

27. Аполлон. Этот Тимокл – человек прекрасный, благочестивый и сведущий в учении стоиков; поэтому он обучает мудрости многих юношей, берёт с них немалые награды и бывает очень красноречив, особенно если рассуждает с ними частным образом. Говорить же перед толпой он боится, голос у него становится слабым и полуварварским, и он возбуждает смех в собраниях, говоря не плавно, а со страхом и заиканием, особенно если хочет при этом показать свой красивый слог. Понимает Тимокл всё чрезвычайно быстро и тонко, по признанию лучших знатоков стоического учения. Когда же начинает говорить и истолковывать что-либо, то портит и смешивает всё из-за своего недостатка: он не разъясняет того, что хочет разъяснить, но говорит загадками и на вопросы отвечает так же туманно; его не понимают и смеются над ним. По моему мнению, надо говорить ясно и главным образом заботиться о том, чтобы всем слушателям было понятно.

28. Мом. Справедливо хвалишь ты, Аполлон, говорящих ясно, хотя ты сам не отличаешься этим: ты даёшь предсказания уклончиво и загадочно и осторожно обрываешь их на середине, так что слушающие нуждаются в новом пифийце для объяснения твоих слов. Но какое же средство ты нам посоветуешь для исцеления Тимокла от немощи словесной?

29. Аполлон. Хорошо бы, Мом, найти для него защитника из привычных ораторов, который излагал бы как следует то, что Тимокл, обдумав, ему будет внушать.

Мом. Это ты действительно сказал как безбородый мальчишка, которому ещё нужен дядька! Ты советуешь приставить к философскому спору защитника, чтобы он истолковывал присутствующим мысли Тимокла! Дамид будет говорить сам, а Тимокл, пользуясь толкователем, станет ему сперва нашептывать на ухо своё мнение, после чего истолкователь начнёт ораторствовать, даже не поняв хорошенько то, что услышал. И это не возбудит смех в толпе? Не стоит и думать о таком совете.

30. Ты же, о удивления достойный, ты, называющий себя пророком и собравший за это немалые награды, вплоть до золотых кирпичей, почему не покажешь нам теперь и как раз вовремя своё искусство, почему не предскажешь ты нам, какой из софистов одержит в споре победу? Ведь, как пророк, ты, очевидно, знаешь будущее.

Аполлон. Как же можно сделать это, Мом, когда здесь нет ни треножника, ни воскурений, ни пророческого кастальского ключа?
Мом. Вот как? Попал в тупик и хочешь избегнуть испытания!

Зевс. Всё же, дитя моё, дай пророчество, чтобы не было у этого сикофанта предлогов клеветать на тебя и насмехаться над тобой, что ты, дескать, зависишь от треножника, воды и возлияний и что без них ты лишён своего искусства.

Аполлон. Хотя и лучше, отец мой, было бы делать это в Дельфах или в Колофоне, где, по обычаю, находится всё мне необходимое, я всё же, хотя и лишён всего и не вооружён, попытаюсь предсказать, за кем из двух останется победа; вы извините меня, если я скажу не вполне размеренно.

Мом. Говори только ясно, Аполлон, чтобы мы не нуждались в толкователях и переводчиках. Ведь дело идёт не о баранине или черепахе, которую варят в Лидии; ты ведь знаешь, о чём идёт речь.

Зевс. Что же ты скажешь, дитя моё? Но вот они. Страшные предвестники пророчества: бледность, вращение глаз, всклокоченные волосы, движения бешеные, как у корибанта, все приметы одержимого, таинственные и бросающие в дрожь.

31. Аполлон. Все вы услышите теперь слова Аполлона-пророка.
Друг перед другом два мужа предстанут в убийственном споре,
Громкоголосые оба, под бронёю слов хитроумных;
Гор вершины, заливы наполнятся сверху донизу
Шумом свалки жестокой, судьбу решающей схватки.
Но, когда схватит коршун кривыми когтями цикаду,
Лишь тогда начнут дожденосные каркать вороны.
Будет за мулом победа, осёл же ослёнка лягает.

Зевс. Что ты хохочешь, Мом? Тут нет ничего смешного; перестань же, несчастный, ты задохнёшься от смеха!

Мом. Можно ли удержаться, Зевс, после такого ясного и очевидного пророчества!

Зевс. Ты можешь, значит, и нам истолковать то, что он сказал?

Мом. Это так ясно, что мы не нуждаемся в Фемистокле; это изречение совершенно определённо говорит, что сам пророк – шут, а мы, право, вьючные ослы и мулы, если верим ему, и разума у нас меньше, чем у цикады.

32. Геракл. А я, отец мой, хоть и пришлец здесь, всё же не побоюсь сказать то, что думаю: пусть они сходятся и начинают беседу, и если возьмет верх Тимокл, то оставим их рассуждать до конца, а если дело пойдёт иначе, тогда, если хотите, я сотрясу Стою и опрокину её на Дамида, чтоб этот проклятый не смеялся над нами.

Зевс. Геракл, Геракл, какие ты деревенские и по-беотийски грубые говоришь слова: вместе с одним негодяем ты хочешь погубить столько людей, да ещё и Стою вместе с Марафоном, Мильтиадом и Кинегиром! Если всё это окажется разрушенным, как же риторы, лишённые главной темы для рассуждений, станут произносить свои речи? Кроме того, ты мог делать такие вещи, пока был жив, а с тех пор, как стал богом, ты, я надеюсь, понял, что только Мойры могут творить такие дела, – мы же никакой власти над ними не имеем.

Геракл. Значит, когда я убил льва и Гидру, это Мойры сделали через меня?

Зевс. Конечно.

Геракл. И если кто-нибудь теперь оскорбит меня, осквернив мой храм или опрокинув мою статую, я не могу уничтожить его, если это издавна так не решено Мойрами!

Зевс. Ни в каком случае.

Геракл. Услышь же мои откровенные слова, Зевс. Я, как сказано в комедии, человек деревенский: лодкой лодку и называю. И если таково наше положение, то я прощаюсь со всеми небесными почестями, воскурениями, жертвенной кровью и пойду в Аид; там меня всё же будут бояться тени убитых мною чудовищ, даже если в руках у меня будет только лук.

Зевс. Вот, можно сказать, домашний обличитель; ты предупредил Дамида и избавляешь его от необходимости говорить всё это.
33. Но кто это так спешно к нам приближается? Кто этот бронзовый бог, хорошо очерченный и размеренный, с древней причёской? Да это, Гермес, твой брат, стоящий на площади около Расписного портика; он весь в смоле, потому что ваятели ежедневно снимают с него отпечатки. Что ты бежишь к нам, дитя моё? Или что-нибудь важное случилось на земле?

Гермагор. Нечто огромное и требующее гораздо большей торопливости.

Зевс. Говори скорее; быть может, ещё где-нибудь втайне на нас восстали?

Гермагор. В тот миг как раз работали литейщики,
Смолою грудь и спину покрывая мне,
Всего с искусством точно подражающим,
Забавно облепили, словно латами,
И меди очертанья отпечатали.
Как вдруг толпу я вижу и каких-то двух
Кричащих, бледных, бьющихся софизмами,
Один из них Дамид.

Зевс. Милейший Гермагор, довольно ямбов. Я знаю, о ком ты говоришь. Скажи мне только, давно ли у них начался спор?

Гермагор. Нет ещё, пока завязалась лишь перестрелка, и они перебраниваются издали.

Зевс. Что ж осталось нам, боги, как не слушать их слова, наклоняясь к ним? Засов да отодвинут горы и, разогнав тучи, пусть распахнут небесные врата!
34. Геракл! Что за толпа собралась для слушанья!
Однако Тимокл мне не очень нравится: он испуган, дрожит и всё дело нам сегодня погубит, потому что он, очевидно, не сумеет сопротивляться Дамиду. Единственно, что мы можем сделать, это помолиться за него, но только тихо будем молиться , чтоб нас Дамид не услышал.

35. Тимокл. Что говоришь ты, о Дамид святотатствующий? Нет богов и не они не заботятся о людях?

Дамид. Вот именно: но сперва ты ответь мне, какой довод убедил тебя в их существовании?

Тимокл. Нет, не я, а ты ответь мне, негодный!

Дамид. Нет, не я, а ты!

Зевс. Пока что наш воюет гораздо лучше и голосистее. Молодцом, Тимокл, обливай его ругательствами! В этом твоя сила, а во всём остальном он заткнёт тебе рот и сделает немым как рыба.

Тимокл. Клянусь Афиной, я не отвечу тебе первый!

Дамид. В таком случае спрашивай, Тимокл; ты победил меня своей клятвой. Только без ругани, пожалуйста.

36. Тимокл. Верно говоришь. Ответь же мне, проклятый: по-твоему, боги не заботятся о нас?

Дамид. Нет.

Тимокл. Как же так? Всё на свете происходит без их заботы?

Дамид. Вот именно.

Тимокл. И попечение над вселенной не находится в руках некоего бога?

Дамид. Не находится.

Тимокл. Значит, всё как бы несётся по какому-то неразумному течению?

Дамид. Да.

Тимокл. О люди, как терпите вы такие слова и не бьёте преступника камнями?

Дамид. Зачем, Тимокл, хочешь ты натравить на меня этих людей? И сам кто ты такой, что сердишься за богов, когда они сами вовсе не сердятся? Они, по крайней мере, не сделали мне никакого зла, хотя давно уже слушают меня, – если только они действительно слушают.

Тимокл. Слушают, Дамид, – слушают и отомстят тебе скоро!

37. Дамид. Когда ж найдут они для этого время, если у них столько забот, как ты это говоришь, если они заведуют всем бесконечным множеством дел во вселенной? Вот почему они и тебя не наказывают за многие твои проклятия и за другие вещи, о которых не буду говорить, чтобы и самому, против уговора, не начать браниться. Впрочем, я не вижу, какое они могли бы найти лучшее доказательство своего попечения о людях, чем если б они тебя, скверного, скверным образом уничтожили. Видно, они отправились за Океан, к «эфиопам безупречным»: ведь они привыкли постоянно ходить туда на пир, иногда даже по собственному приглашению.

38. Тимокл. Что могу я сказать в ответ на такое бесстыдство, Дамид?

Дамид. А вот то самое, что я давно уже хотел от тебя услышать, Тимокл: почему убеждён ты в божественном попечении о вселенной?

Тимокл. Во-первых, убедил меня в этом порядок явлений: солнце, совершающее всегда один и тот же путь, и луна, возвращающиеся времена года, произрастающие растения и возникающие живые существа. Всё это устроено столь искусно, что может и питаться, и мыслить, и двигаться, и ходить, и быть строителем, сапожником и всем другим; это не кажется тебе делом Промысла?

39. Дамид. Но ведь это предрешение основания, Тимокл! Совсем ещё не ясно, совершает ли всё это промысел богов. А что все эти явления таковы, скажу и я; я не вижу необходимости считать их действием чьей-либо заботливости. Быть может, явления возникли случайно и остаются всё такими же. А ты называешь их порядок необходимостью? И, наверное, рассердишься, если кто-нибудь с тобой не согласится, когда ты, перечисляя и восхваляя явления, каковы они суть, считаешь их доказательством того, что всё устраивается промыслом богов. Итак, повторю слова комика: «Нет, не годится так, скажи иное что».

Тимокл. А я не нахожу, что нужны ещё какие-нибудь доказательства. Но всё же я задам тебе вопрос, а ты отвечай мне, Гомер не кажется ли тебе прекраснейшим поэтом?

Дамид. И даже очень.

Тимокл. Так вот кто убедил меня, говоря о промысле богов.

Дамид. Да ведь все с тобой согласятся, удивительный ты человек, в том, что Гомер – прекрасный поэт, но ни он, ни другой какой-либо поэт не является достоверным свидетелем в таких делах; ведь им важно говорить не истину, а только очаровать слушателей, и поют они в мерных стихах свои мифы только ради наслаждения.
40. Но всё же я бы охотно услыхал, чем именно так убедил тебя Гомер? Не тем ли, что он говорит о Зевсе, когда его дочь, брат и жена устроили заговор, чтоб его связать? И если бы Фетида, заметив это, не позвала Бриарея, был бы наш милейший Зевс схвачен и закован. В благодарность за это он ради Фетиды обманул Агамемнона, ниспослав ему лживый сон, и погубил этим многих ахейцев. Каково? Он не мог даже сжечь Агамемнона молнией, чтобы не стать обманщиком. Или, может быть, тебя сделало особенно верующим то, что Диомед ранил с поощрения Афины сперва Афродиту, потом Ареса и что вскоре после того схватились в рукопашном бою боги и богини, что Афина победила Ареса, вероятно, ослабевшего уже после раны, полученной от Диомеда, и что

Противу Леты стоял благодеятельный Гермес крылатый.

Или кажется тебе убедительным то, что ты узнал об Артемиде, как эта обидчивая богиня рассердилась на Энея, когда он не позвал её на пир, и из мести послала на его землю сверхъестественного и неодолимого кабана? Не такими ли рассказами убедил тебя Гомер?

41. Зевс. Ай-ай, как кричит народ, одобряя Дамида! А наш, по-видимому, в затруднительном положении; видно, он испугался: дрожит, готов уронить свой щит и уже осматривается, куда бы ему убежать и скрыться.

Тимокл. Разве не кажется тебе, что Еврипид говорит здравые слова, когда он выводит на сцену богов, которые спасают добрых людей и героев, а негодяев и нечестивцев вроде тебя истребляют?

Дамид. Но, благороднейший из философов, если трагики этим тебя убеждают, то придётся выбрать одно из двух: либо считать Пола, Аристодема и Сатира богами, либо видеть на них личины богов, котурны, длинные хитоны, плащи, рукавицы, подушки на живот, различные одежды и всё остальное, чем они возвеличивают трагедию; но это кажется мне очень смешным. Однако послушай откровенные слова Еврипида, в которых он высказывает своё мнение, даже если этого не требует ход драматического действия:

Вверху ты видишь небо беспредельное,
Во влажных землю видишь ты объятиях –
Вот это Зевсом, богом можешь ты считать.

Или ещё:

О Зевс, а кто есть Зевс, того не знаю я,
Лишь имя слыша… –

и тому подобное.

42. Тимокл. Так что ж, значит все люди и народы ошибаются, признавая богов и устраивая в их честь празднества?

Дамид. Вот это хорошо, что ты мне напомнил о мнениях различных народов, Тимокл, ибо ничто так ясно не показывает, как мало твёрдого в рассуждениях о богах. Много здесь путаницы и различные люди почитают разное: скифы приносят жертву кривому мечу, фракийцы – Замолксиду, беглому человеку, пришедшему к ним с Самоса, фригийцы – Месяцу, эфиопы – Дню, киллены – Фаллету, ассирийцы – голубю, персы – огню, а египтяне – воде. Впрочем, вода – это общеегипетское божество; в частности же, в Мемфисе чтут богом быка, в Пелузии – лук, а в других местах – ибиса, крокодила или существо с собачьей головой, кошку или обезьяну; и для одних деревень правое плечо – бог, а для соседних – левое, и некоторые молятся надвое рассеченной голове, другие же – глиняному кубку или чаше. Не смешно ли всё это, Тимокл?

Мом. Разве я не говорил вам, боги, что всё это выйдет наружу и будет тщательно исследовано?

Зевс. Да, да, ты верно говорил и правильно укорял нас, Мом, и я постараюсь всё исправить, только бы нам избежать опасности.

43. Тимокл. Но чем же считаешь ты, о ненавистный богам, изречения, предвещающие будущее, как не делом божественного промысла?

Дамид. Лучше уж молчи, милейший, о предсказаниях: не то я спрошу тебя: о каком из них ты особенно желал бы вспомнить? Быть может, о том, которое дал пифиец царю Лидии и которое было обоюдоостро и двулично, наподобие герм, имеющих два изображения, совершенно одинаковых, в какую сторону их не повернёшь? Ведь что более вероятно: своё ли царство разрушит Крез, перейдя через Галис, или Кирово? А ведь не мало талантов стоило это ловкое слово несчастному царю Сард.

Мом. О боги, этот человек разбирает как раз то, чего я больше всего опасался! Но где же наш прекрасный Кифаред? Спустись к нам и оправдайся во всём этом!

Зевс. Не вовремя добиваешь ты нас своими упрёками, Мом.

44. Тимокл. Смотри, что ты делаешь, преступный Дамид! Своими словами ты едва не опрокидываешь храмы и алтари богов.

Дамид. Не все алтари, Тимокл. Ведь что ж в них дурного, если они полны благовоний и фимиама? Но я увидел бы охотно свергнутых со своих оснований алтари Артемиды в Тавриде, на которых эта дева наслаждалась известными всем жертвоприношениями, радовавшими её.

Зевс. Откуда на нас надвигается такое непреоборимое зло? Этот человек не щадит ни одного из богов и, словно с воза, говорит без стеснения:

Всех по порядку сразил он, виновных – равно как невинных.

Мом. Ну, невинных ты найдёшь среди нас немного, Зевс, и скоро нападёт он на кого-нибудь из высших богов, дойдя и до них.

45. Тимокл. Или ты, Дамид богопротивный, не слыхал Зевса громыхающего?

Дамид. Как мог бы я не слышать грома, Тимокл? Но громыхает ли это Зевс, тебе лучше знать: ведь ты, по-видимому, пришёл к нам от богов; впрочем, жители Крита рассказывают нам нечто другое: у них можно видеть могилу и столб с надписью, из которой ясно, что Зевс вряд ли будет громыхать, ибо он умер.

Мом. Я давно знал, что он это скажет. Но что ты побледнел, Зевс, и у тебя от страха зуб на зуб не попадает? Надо мужаться и презирать все эти человеческие дрязги.

Зевс. Как же ты говоришь, Мом, – презирать? Разве ты не видишь, сколько народу его слушает, как он убедил их и приковал их слух?

Мом. Но ведь если ты захочешь, Зевс, ты спустишь к ним золотую цепь и сможешь всех их «поднять с самой землёю и с самим морем».

46. Тимокл. Скажи мне, проклятый, плавал ли ты когда-нибудь по морю?

Дамид. И очень много, Тимокл.

Тимокл. Не правда ли, вас нёс ветер, дувший в паруса и натягивавший их, либо подвигали гребцы, а один кто-нибудь управлял, стоя у руля, и спасал корабль от опасностей?

Дамид. Конечно.

Тимокл. Итак, корабль не может плыть без управления, а вселенная несётся, по-твоему, никем не управляемая и без кормчего?

Зевс. Прекрасно сказал ты это, Тимокл. Очень сильное сравнение!

47. Дамид. Но ведь ты всегда видел, боголюбивейший Тимокл, что кормчий печётся о пользе корабля, вовремя всё приготовляет и отдаёт приказания мореходам, так что ничего не совершается на корабле бесцельно и неразумно, ничего, что бы не было полезно и даже необходимо для плавания. Твой же кормчий, который, как ты думаешь, управляет этим большим кораблём, и его корабельщики ничего не делают разумно и так, как бы следовало: носовые канаты они протягивают к корме, кормовые – к носу; якоря у них сделаны из золота, а украшения на носу – из свинца; подводная часть корабля расписана, а верхняя безобразна.
48. И посмотри, что делается среди мореходов: какой-нибудь бездельник, неопытный и нерешительный, распоряжается двумя или тремя отделениями, а человека, умеющего прекрасно нырять и ловко взбираться на реи, знающего много полезного, заставляют только вычерпывать воду. А разве не то же самое среди едущих на корабле? Какой-нибудь негодяй сидит на первом месте, около кормчего, принимая всяческие услуги, а другие, развратники, отцеубийцы, святотатцы, рассевшись на палубе. Окружают себя чрезвычайными почестями и обижают многих хороших людей, которые теснятся по уголкам корабля; подумай только, как совершали своё плаванье Сократ, Аристид и Фокион, не имевшие не достаточного пропитания, ни места, чтобы протянуть ноги – они лежали на голых досках среди отребья; а в какой роскоши утопали Калий, Мидий и Сарданапал, насмехаясь над ними!
49. Вот какие дела бывают на твоём корабле, мудрейший Тимокл! Поэтому и бесчисленны кораблекрушения. А если бы кормчий, стоя у руля, наблюдал за всем и всё приводил бы в порядок, то он прежде всего не мог бы не знать, кто из путешествующих человек порядочный, а кто негодяй, затем уделил бы каждому по заслугам то, что ему подобает, и лучшие, верхние, места дал бы лучшим, а нижние – худшим, и лучших сделал бы сотрапезниками и советниками. Так же и среди мореходов: усердный был бы назначен надсмотрщиком над другими, а ленивого и легкомысленного били бы верёвкой по голове пять раз в день. Выходит, что твоё сравнение с кораблём, о удивления достойный, получило, чего доброго, обратный смысл при таком плохом кормчем.

50. Мом. Течение благоприятно Дамиду, и он уже на всех парусах несётся к победе.

Зевс. Правильное предположение, Мом. Тимокл не придумал ничего толкового; все его возражения обычны, обыденны и легко опровержимы.

51. Тимокл. Итак, сравнение с кораблём не кажется тебе доказательным. Так слушай: вот, как говорится, священный якорь, который не оборвёшь никаким измышлением.

Зевс. Что-то он скажет?

Тимокл. Выслушай следующий силлогизм и опровергни меня, если можешь. Если существуют алтари, существуют и боги: но алтари существуют, – следовательно и боги существуют. Что ты на это скажешь?

Дамид. Дай мне сперва досыта насмеяться, тогда я тебе отвечу.

Тимокл. Да ты, мне кажется, не можешь остановиться; скажи, что нашёл ты смешного в моих словах?

Дамид. А то, что ты не заметил, на какую тонкую нить повесил свой якорь, да ещё священный; ты связал бытие богов с существованием алтарей и думаешь, что сделал из этого крепкую цепь. И если ты ничего не имеешь сказать более священного, то лучше уйдём.
52. Тимокл. Значит, ты уходишь и признаёшь себя побеждённым?

Дамид. Да, Тимокл; ведь ты, словно побитый, ищешь спасения у алтарей. А потому, клянусь священным якорем, я хотел бы совершить возлияния вместе с тобою у одних и тех же алтарей, чтобы больше не вести споров.

Тимокл. Ты смеёшься надо мною, – ты, грабитель могил, негодный, презренный, достойный петли, всё оскверняющий человек! Разве мы не знаем, каков был твой отец, что за продажная женщина была твоя мать? Разве мы не знаем, что ты удушил своего брата, что ты прелюбодействуешь и развращаешь мальчиков, – ты, прожорливейший и бесстыднейший человек? Подожди уходить, чтоб я мог надавать ударов и пришибить тебя, наигнуснейшего человека, этим черепком.

53. Зевс. Смотрите, боги: Дамид уходит со смехом, а Тимокл преследует его руганью, вне себя от его насмешек, и готов разбить ему голову глиняным черепком. Что же нам после этого делать?

Гермес. Мне кажется, правильно сказал комический поэт:

Ты зла не претерпел, коль не признался в нём.

И разве это большая беда, если несколько человек удалилось, убеждённых этим спором? Немало ведь думающих иначе: большинство эллинов, толпа простого народа и все варвары.

Зевс. Мне же, Гермес, прекрасными кажутся слова Дария о Зопире: я предпочёл бы иметь помощником одного Дамида, чем повелевать тысячами вавилонян.

Перевод с древнегреческого С. Радлова
Публикуется по изданию:
Лукиан из Самосаты. Избранная проза. М., «Правда», 1991. – 720 с.

Молдова №1

2009-05-25T15:49:00.005+03:00

Якби я вбачав сенс у дистанційних голосуваннях, то на останньому "Евробаченні" я б голосував за Молдову - Nelly Ciobanu, "Hora Din Moldova", по-моєму, вони найкращі.

Взагалі, мені давно подобалися молдавські пісні, Crede Me, Sjare Alabastre, Ivane...

А оце власне танок "Hora":

Blood of the land in my voice

2009-05-21T17:51:00.004+03:00

Від останнього альбому Ділана, знаючи, яку мутню він робив перед тим, багато очікувати не доводилося, тим приємнішим було несподіване задоволення від цієї «пришансованої» музики – про тексти поки промовчимо, вони химерні й глибокі, як завжди. З роками метр стає все більше схожий на Тома Вейтса, чи навпаки, не важливо. Хриплий до нестями, «прокурений» вокал. Зовнішньо неохайний, брутально-етнічний блюз, без поп-глянцу, без аранжувальних прикрас, без зайвих шмарклів. Густо намішаний акордеон. Подекуди заїзд до шансону (не «русского»). If You Ever Go To Houston – звичайно ж, посилання на Midnight Special. Усе звучить по-південному, «по-фолкнерівськи». Але немає нудоти, шкодування за змарнованим часом – слухається на одному подиху; смачно, з гумором, з драйвом.

Звісно, не чіпляє так, як чіпляли альбоми Ділана шістдесятих (до 1968), але фішка його в тому й полягає, що він тридцять із гаком років поспіль пише платівки, до кінця зрозумілі лише йому одному, зрідка робиться виняток – «для всіх», такий як Saved 1980 або World Gone Wrong 1993. Сьогодні з Діланом назагал виходе таке: відчуваєш, що стоїш перед величезним бескидом, глибою, але що саме тут велике й глибоке – не добираєш. Іноді, слухаючи його принципово авокальний хрип, думаєш, та чи не маємо ми справу зі звичайною містифікацією, чи не мильна це бульбашка? Для багатьох Ділан «умер» ще 1965-го, для когось 1967-го, 1976-го… Він же продовжує займатися своєю грою в перли, позірно прикриваючись американським етно та персонажами своїх short stories, обертаючись у своїй корінній Америці, як герой Ричарда Ґіра в I’m Not There (одна з діланівських іпостасей).

Дехто каже, що в моєму голосі є кров землі.

Утім, мої мрії ніколи не спрацьовували,
Навіть, коли вони збувалися.
(I Feel a Change Comin' On)

2009-05-21T12:36:00.000+03:00

Скачав "Ангели і демони" (фільм), а він виявився екранкою.

Тьху!

Разговор господина с рабом

2009-05-20T17:01:00.001+03:00

Это произведение старовавилонской литературы, созданное где-то в начале I тысячелетия до Рождества Христова. До сих пор ведутся дискуссии по поводу толкования диалога: одни исследователи видят в нем глубоко философский текст, отразивший искания смысла жизни, переосмысление религиозных воззрений тогдашних жителей Междуречья, пессимистический взгляд на человека и его место во Вселенной; другие – считают его литературной шуткой, своего рода комедией абсурда. Иные сопоставляют диалог с библейской «Книгой Екклезиаста или Проповедника», считая «Разговор…» её предтечей.

I

– Раб, пойди сюда, послужи мне! – Да, мой хозяин. Чем?
– Скорей! Колесницу с конями! Я поеду во дворец!
– Поезжай во дворец, хозяин. Поезжай во дворец. Царь будет рад тебя видеть и будет к тебе благосклонен.

– Нет, раб. Не поеду я во дворец.
– И не надо, хозяин. Не езди во дворец. Царь пошлет тебя в дальний поход, в незнакомый путь, по враждебным горам; будешь из-за него страдать и мучиться день и ночь.

II

– Раб, пойди сюда, послужи мне! – Да, мой хозяин. Чем?
– Принеси воды, омой мне руки: я буду ужинать.
– Ужинай, хозяин. Ешь свой ужин. Когда часто ешь, радуется душа. Ужин человека –
ужин его бога, а чистые руки заметит сам Шамаш.

– Нет, раб. Я не буду ужинать.
– Не ужинай, хозяин. Не ешь ужин. Питье и жажда, пища и голод никогда не расстаются с людьми, не говоря – друг с другом.

III

– Раб, пойди сюда, послужи мне! – Да, мой хозяин. Чем?
– Скорей! Колесницу с конями! Я поеду кататься в поля!
– Ну конечно, хозяин, езжай. Вольный скиталец всегда набьет себе брюхо, уличный пес всегда найдет себе кость, залетная ласточка лучше знает, как вить гнездо, дикий осел найдет траву в самой сухой пустыне.

– Нет, раб. Не поеду кататься в поля.
– И не надо, хозяин. Не стоит. Участь скитальца решает случай. Уличный пес теряет зубы. Гнездо залетной ласточки заливают известкой. Дикий осел спит на голой земле.

IV

– Раб, пойди сюда, послужи мне! – Да, мой хозяин. Чем?
– Я хочу завести семью, нарожать детей.
– Хорошая мысль, хозяин. Заведи семью, заведи семью. Дети хранят отцовское имя и повторяют его в поминальных молитвах.

– Нет, раб. Не заведу я семью, не заведу детей!
– И не надо, хозяин. Конечно, не надо.
Семья как разбитая дверь, все петли скрипят. Только один на троих из детей здоров, две трети всегда больны.
– Так что, заводить семью? – Нет, не заводи. Кто заводит семью, расточает отцовский дом.

V

– Раб, пойди сюда, послужи мне! – Да, мой хозяин. Чем?
– Я уступлю своим врагам; на суде я буду молчать перед клеветниками.
– Верно, хозяин. Верно! Уступи врагам, молчи перед клеветниками.

– Нет, раб! Не буду молчать и не уступлю им!
– Не уступай, мой хозяин, и не молчи! Даже если ты вовсе не раскроешь рта, будут враги беспощадно жестоки к тебе, и будет их много.

VI

– Раб, пойди сюда, послужи мне! – Да, мой хозяин. Чем?
– Я хочу сотворить злое дело, понял?
– Сотвори, хозяин. Конечно, сотвори злое дело. Ибо как же иначе набить себе брюхо?
Как, не творя злого дела, тепло одеться?

– Нет, раб! Не буду творить злых дел!
– Не твори, хозяин. Злодеев потом убивают или сдирают живьем кожу и ослепляют,
а то – ослепляют, сдирают живьем кожу и бросают в темницу.

VII

– Раб, пойди сюда, послужи мне! – Да, мой хозяин. Чем?
– Я хочу влюбиться в женщину.
– Влюбись, мой хозяин! Влюбись! Кто влюбляется в женщину, забывает печали и горе.

– Нет, раб! Не буду влюбляться в женщину!
– Не влюбляйся, хозяин. Не надо. Женщина – это силок, западня, темный капкан.
Женщина – острый стальной нож по горлу мужскому во тьме.

VIII

– Раб, пойди сюда, послужи мне! – Да, мой хозяин. Чем?
– Скорей принеси воды, я омою руки: хочу принести жертву богу.
– Принеси жертву богу, принеси жертву богу. Кто приносит жертву богу, наполняет сердце богатством; он проникается щедростью и раскрывает свой кошелек.

– Нет, раб. Не буду я приносить жертву.
– Ты прав, хозяин. Не надо! Разве приучишь бога ходить за тобой, будто пса? Он все время требует послушания, обрядов, жертв!

IX

– Раб, пойди сюда, послужи мне! – Да, мой хозяин. Чем?
– Я хочу вложить деньги с процентом, я дам денег в долг под процент!
– Да, вложи деньги с процентом, ссуди деньги под процент! Кто деньги дает под процент, сохраняет свое и имеет огромную прибыль.

– Нет, раб! Не буду ссужать и вкладывать тоже не буду!
– Не ссужай, мой хозяин. Не делай вклада. В долг давать – что женщину полюбить; а получать – что иметь дурных детей: люди всегда клянут тех, чей хлеб едят. Они тебя невзлюбят или будут стараться уменьшить прибыль.

X

– Раб, пойди сюда, послужи мне! – Да, мой хозяин. Чем?
– Я совершу подвиг на благо страны!
– Ты молодец, хозяин, ты молодец! Соверши! Имя свершившего подвиг на благо страны попадет на золотую печать Мардука.

– Нет, раб! Не буду я подвигов совершать на благо страны.
– И не надо, хозяин. Не стоит. Встань и пройдись пешком по древним руинам, погляди на черепа простолюдинов и знати: кто из них был злодей, кто – благодетель?

XI

– Раб, пойди сюда, послужи мне! – Да, мой хозяин. Чем?
– Если все это так, то что есть добро?
– Это если тебе сломать шею и мне и бросить обоих в реку – вот и будет добро!
Кто из людей своим ростом до неба достанет? Кто широтой обоймет равнины и горы?
– Ну, раз так, я должен убить тебя, раб. Лучше пусть сперва ты, а я после.
– Значит, хозяин думает, что сможет прожить без меня целых три дня?

Інтерв’ю з Богом

2009-04-27T17:59:00.003+03:00

Журналістові наснилося, що він бере інтерв’ю в Бога.

— Які питання ти хотів поставити? — запитав Бог.
— Що найбільше дивує Тебе в людях?
— Їм набридає дитинство, вони квапляться подорослішати, а потому мріють знову стати дітьми.
Вони втрачають здоров’я, заробляючи гроші. А потім витрачають гроші, щоби відновити здоров’я.
Вони так багато думають про майбутнє, що забувають теперішнє настільки, що не живуть ані в сучасному, ані в майбутньому.
Вони молять про здійснення своїх бажань, а отримуючи, проклинають за невчасність, не розуміючи тим самим їхньої марності.
Вони живуть так, наче ніколи не помруть, а помирають так, наче ніколи не жили.
Бог і журналіст мовчали якийсь час. Потому журналіст запитав:
— Які уроки Ти б хотів, щоби Твої діти вивчили?
— Нехай знають, що неможливо примусити когось любити їх. Усе, що вони можуть зробити, це дозволити собі бути любимими.
Нехай знають, що негарно порівнювати себе з іншими.
Нехай вчаться пробачати, практикуючи прощення.
Нехай пам’ятають, що поранити кохану людину можна за кілька секунд, але загоїти ці рани не можна й роками.
Нехай зрозуміють, що багатий не той, в кого більше, але той, хто потребує менше.
Нехай знають, що є люди, котрі їх дуже люблять, просто вони ще не навчилися висловлювати свої почуття.
Нехай усвідомлюють, що двоє можуть дивитися на одне й те саме, а бачити це по-різному.
Нехай знають, що пробачити іншого недостатньо, треба також пробачити самого себе.

О надежде и о вере

2009-04-09T11:01:00.000+03:00

Одним хмурым сентябрьским деньком сидели мы с товарищем в уютнейкой кофейне за бутылочкой коньяку. По стеклу шелестит дождик, людей мало, полумрак, тянет на философствования, тем более товарищ мой – интеллигент, человек сомневающийся, ищущий, всегда чем-нибудь да недовольный.
Так или иначе, коснулся наш разговор ни чего-нибудь, а надежды. Да-да, именно её, родимой, поскольку друг мой не нашел ничего лучшего, как с эдакой грустью произнести банальнейшее:
– Да, без надежды жить нельзя…
Я понимаю, что банальности от частого повторения не становятся менее верными, но на этот раз не смолчал.
– Отчего же нельзя?
– Ну как же: человеку свойственно надеяться на лучшее, это привносит в его существование определенный смысл, он чего-то ждет, к чему-то стремится, не сидит на месте… В конце концов, у него есть цель.
– А у тебя есть цель?
– Ну, кой-какая. Не об этом сейчас речь.
Меня такой ответ не устроил.
– Так ты чего-то ждешь, и естественно, хорошего, лучшего, потому что было бы странно, если бы ты стремился к худшему. Но если ты надеешься на лучшее, значит, тебе сейчас не хорошо, а плохо.
Он удивился:
– Нет, это сильно сказано. Мне не то чтобы плохо, но ты ведь знаешь, человек всегда чем-то недоволен. Зимой ему холодно, летом жарко, осенью вот – мокро.
– И он ждет лета, надеется, что ему там будет лучше?
– Само собой.
– Но он ведь знает умом, что летом будет изнывать от жары и ругать её на чем свет стоит. Какой же смысл надеяться на лето?
Дружище мой задумался.
– Лето – это всем известная вещь, – сказал он. – А вот, скажем, надежды на лучшую жизнь – другое дело. Нам всегда кажется, что мы станем жить лучше, когда произойдет то-то и то-то, мы сделаем то-то и то-то.
– Кажется? – удивился я. – То есть, мы даже не уверены в том, что будет лучше?
– Так ведь мы говорим о надежде, а не о знании.
– Значит, надежда – это нечто химерное, иллюзорное, неверное. Почему же ты говоришь о ней с такой любовью?
Пока он думал, я ответил за него:
– Потому что тебе приятно тешить себя иллюзиями и призраками. Заметь, приятными призраками, поскольку ты всегда надеешься только на лучшее. А между тем ты даже не знаешь, будет ли оно лучше или нет на самом деле, да и будет ли вообще. Так что же после этого надежда и зачем она нужна?
– Она дает силы жить! – парировал собеседник. Он явно разволновался.
– Да ведь и этот вот коньяк придает нам некоторую силу, делает энергичнее, остроумнее, решительнее. Но сделаем ли мы коньяк краеугольным камнем нашей жизни? Конечно нет – иначе мы попросту станем алкоголиками. Так же наркоман находит себе утешение в иллюзии «кайфа». Так же глупые люди тешат себя вздорными выдумками лжецов-астрологов, «целителей», предсказателей.
– Так что же, – развел он руками, – смириться с тем, что есть, и не надеяться на лучшее?
– Во-первых, если тебе так плохо, необходимо самому строить свою жизнь так, чтобы было лучше, здесь и сейчас, а не расходовать свои силы на стремление к чему-то нереальному, что когда-то где-то будет. А во-вторых, представь себе, что надежда твоя сбылась и ты достиг «лучшего». Не произойдет ли с этим «лучшим», как происходит с вышеупомянутым летом? Ты же сам говоришь, что человек – вечно неудовлетворенное, недовольное существо. Значит, и тогда ты будешь надеяться на нечто еще лучшее, а потом – еще и еще, и так до бесконечности. Это ведь какой-то замкнутый круг, из которого нет выхода.
– Что-то тут не так, а что, никак не пойму.
– Подожди, сейчас поймешь, – успокоил я. – Ты ведь надеешься на лучшее, потому что недоволен своей собственной жизнью?
– Да.
– А до этого ты ведь так же был недоволен и ждал чего-то?
– Конечно.
– А это «что-то» сбылось?
– В какой-то мере… В общем, да.
– Значит, ты достиг желаемого, значит, ты должен быть счастлив. А ты недоволен. Как это понимать?
– Ты же сам знаешь, как стирается со временем удовольствие от любых предметов, к которым ты когда-то вожделел и стремился, – вовсю отбивался друг. – Появляется новый объект желания.
– Ага, значит твое неудовлетворение жизнью происходит из-за того, что ты хочешь получить нечто недоступное? Но ведь и то, чего ты уже достиг, ранее тоже было недоступным. Почему же ты недоволен тем, что имеешь? По-моему, здесь есть какой-то абсурд. Именно надежда твоя абсурдна. Надеяться на что-то, из-за чего все равно в будущем будешь недоволен – это ведь равнозначно разочарованию. То есть, если бы ты и не получил, и не достиг того, на что надеялся, ты бы испытал точно такое же разочарование. Итак, сбывается твоя надежда или не сбывается, результат один – разочарование.
– Неубедительно! – возразил товарищ. – Ты рассуждаешь так, как будто наши надежды исключительно касаются каких-то пошлых материальных благ. Как будто я надеюсь вкусно пообедать или потрахаться с приглянувшейся мне самкой. А я надеюсь на нечто нематериальное… Скажем, на счастье.
– Вот так! – буркнул я. – Ты хочешь втянуть меня в споры о том, что такое счастье и кто как об этом думает. Не дождешься, дорогой мой. Ответь лучше мне: ты считаешь смерть несчастьем?
– Само собой. А по-твоему, это праздник какой-то?…
– Сейчас не об этом. Значит, если бы смерти не было, жизнь была бы лучше?
– Ах, она была бы вечной.
– Выходит, что это та же надежда – надежда на жизнь без смерти. И многие имеют именно такую надежду: это, собственно, все верующие, по крайней мере, христиане и мусульмане. А теперь приложи эту ситуацию к нашим предыдущим рассуждениям. Ты считаешь смерть несчастьем и надеешься на то, что собственно смерти нет – как сегодня модно говорить, есть лишь «физическая» смерть, а нечто, дух, продолжает жить дальше, вечно… Не криви душой, даже если ты называешь себя агностиком, все равно, ты где-то там, в глубине, хотел бы, чтобы это было так. Это потому что ты считаешь смерть злом.
Теперь посмотри, что дает тебе эта надежда – надежда на бессмертие. Во-первых, как мы уже выяснили, любая надежда – это химера и иллюзия. Ты, полагаясь на иллюзию – а не на знание – пребываешь в состоянии полнейшей неуверенности. Неуверенность, согласись, угнетает, раздражает, мучит. Или ты скажешь, что неуверенность – благо?
– Никогда!
– Так вот, ты вдобавок ко всему мучишь себя этой надеждой, как будто у тебя нет других проблем. Даже если ты начнешь убеждать себя, что твоя надежда истинна, что так оно всё и будет, как ты надеешься, всё равно надежда есть надежда – ты никогда не уверен, вот что это такое!
– Но ведь я могу уверовать и моя неопределенная надежда перейдет в неколебимую веру!
– Ну и что? Вера отличается от обычной надежды тем, что ты просто закрываешь глаза на иллюзорность (может быть да, а может и нет) и убеждаешь себя в истинности (наверняка да). Хотя от этого второй элемент твоей конструкции, т.е. надежды, (может быть нет), никуда не девается – просто ты на него не смотришь, боишься. Этим ты уподобляешься страусу, зарывающему голову в песок. Хорошая же позиция для жизни, что и говорить! А если еще вспомнить, что любой результат надежды – как положительный, так и отрицательный – разочарование, твое положение вообще становиться крайне незавидным.
– Но ведь многие люди живут с надеждой и с верой и находят в этом утешение и почву под ногами.
– Точно такую же, как алкоголики и наркоманы. Почва эта – на самом деле болото, иллюзия есть иллюзия, конец её – разочарование, «жизнь с надеждой» незавидна, полна волнений и тревог. Да если же человек, столь неудовлетворенное и мечущееся создание, имеет настолько (воспользуемся религиозным жаргоном) мятежную душу, то даже получи он свою «жизнь вечную», где «смерти больше не будет», где гарантия, что это «бессмертие» не опостылеет ему точно так же, как любая другая вещь на свете, и он не примется «надеяться» на «нечто лучшее»? Вот ведь какая штука.
– Так что же делать? – подобно Чернышевскому вопросил товарищ.
– Видишь ли, друже, я имею на этот счет вполне определенное мнение. Человек вполне может быть счастлив и доволен своей жизнью – сейчас, вот здесь, на «этом», реальном, а не вымышленном свете. И вместо того, чтобы «надеяться» на некое «лучшее», жалеть, что сейчас этого нет, проклинать свою жизнь и заливаться слезами от чувства неудовлетворенности, приложить свои силы (прежде всего силу своего разума) к постижению реального мира, реальных, сегодняшних ситуаций, понять, что тебе хорошо уже здесь, сейчас…Не мучить себя глупыми иллюзиями, не «надеяться», а употребить во благо каждый прожитый час, минуту, секунду. Разве не счастливы мы сейчас, в этом уютном кабачке, с этой бутылкой коньяку, за такой в высшей степени поучительной беседой?
Он посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом:
– Все-таки без надежды…Как-то неуютно.
Тут к нам подошел нищий и попросил копеечку. Пока мы рылись в карманах, пока суд да дело – разговор переметнулся на другие темы. Одним словом, друг мой остался несогласен.
А с кем согласны вы?

Скарб

2009-03-23T18:58:00.000+02:00

Один чоловік ховав у стіні велику суму грошей. Ходив щодня пантрувати, щоби не поцупили.
Робітники це помітили і, підловивши момент, гроші вкрали.
Чоловік дуже зажурився, припинив спати, їсти, змарнів з горя…
Дізнався про те Мудрець, прийшов до чоловіка і дав йому камінь.
— От тобі камінь, заховай його в стіні і пантруй, бо свої гроші ти не витрачав, отже різниці між ними й каменем не було.

Путь к смерти – жажда жизни

2009-03-03T10:41:00.000+02:00

Если вы желаете жизни, вы упустите её. Через желание вы отдаляетесь от жизни. Каждое желание уводит вас всё дальше и дальше. Поэтому так сильно [все мудрецы] настаивают на отказе от желаний. Это не потому, что Будда и те, кто говорит об отсутствии желаний, против жизни. В действительности наоборот, они за жизнь. Но они говорят: «Не желай», и для нас это звучит как отрицание жизни. Это не так.

Мы упускаем жизнь через желание. Поэтому Будда говорит: «Не желай». Что происходит, если вы желаете? С вами случается жизнь. Она уже происходит, но вы не можете этого видеть, потому что ваши глаза сфокусированы на будущем. Вы где-то в другом месте, ваш ум не здесь. Жизнь здесь, но вы не здесь, поэтому ваша встреча становится невозможной. Тогда вы жаждете жизни, вы будете желать её, но будете постоянно её упускать.

Позвольте жизни случиться с вами. Как это сделать? Быть внимательным здесь. Не пытаться двигаться куда-то ещё.

В тот момент, когда вы начинаете желать жизни, вы начинаете бояться смерти. Так и должно быть, потому что желание жизни порождает страх смерти. Смерти нет. В действительности ничто не умирает. Не может умереть. Это невозможно. Смерти никогда не случается, её нет. Тогда почему вы так сильно чувствуете смерть, почему вы так боитесь её? Почему мы боимся того, чего нет?

Мы боимся смерти из-за желания жить. Желание жизни создаёт определённый страх – страх смерти. Мы не знаем жизнь, но мы стремимся к ней. Тогда приходит страх, что эта жизнь может быть разрушена.

Мы видим, как происходит смерть… кто-то умирает. Вы когда-нибудь замечали, что во всех случаях это кто-то другой, не вы? Это всегда кто-нибудь другой. Вы видите смерть снаружи, но никогда не видели её изнутри. Вы видите как кто-то умирает, но вы не можете видеть, что происходит у него внутри. Вы видите только то, что происходит на периферии. Периферия умирает, тело больше не живёт, человек не дышит. Но что произошло внутри, в самом существе, в центре? Вы не знаете.

Никто не был свидетелем смерти. И никто не может быть её свидетелем, потому что есть только один путь видеть смерть: проникнуть в своё глубочайшее ядро и свидетельствовать её там. Но там смерти не происходит. Поэтому Будда смеётся над смертью, и Кришна смеётся. [И Эпикур смеётся тоже.]

Если вы прекращаете желать жизни, страх смерти немедленно исчезает. И когда страх смерти исчезает, вы можете узнать, что такое жизнь. Ум, который дрожит от страха и зависти, не может знать. Знание требует очень спокойного, неиспуганного, бесстрашного сознания.

Ошо

Спасутся все

2009-02-26T17:12:00.001+02:00

СОН
Ганс Христиан Андерсен

Все яблони в саду покрылись бутонами — цветочкам хотелось опередить зеленые листья. По двору разгуливали утята, на солнышке потягивалась и нежилась кошка, облизывая свою собственную лапку. Хлеба в полях стояли превосходные, птички пели и щебетали без умолку, словно в день великого праздника. В сущности, оно так и было — день-то был воскресный. Слышался благовест, и люди, разодетые по-праздничному, с веселыми, довольными лицами шли в церковь. Да, право, и вся природа вокруг как будто сияла! Денек выдался такой теплый, благодатный, что так вот и хотелось воскликнуть: “Велика милость Божья к нам, людям!”

Но с церковной кафедры раздавались не такие речи; пастор громко и сурово доказывал слушателям, что все люди — безбожники, что Бог накажет их, ввергнет по смерти в геенну огненную, где огонь неугасающий и червь неумирающий! Вечно будут они мучиться там, без конца, без отдыха! Просто ужас брал, слушая его! Он говорил ведь так уверенно, так подробно описывал преисподнюю, эту смрадную яму, куда стекаются нечистоты со всего мира и где грешники задыхаются в серном, удушливом воздухе, погружаясь, среди вечного безмолвия, в бездонную трясину все глубже и глубже!.. Да, страшно было даже слушать, тем более что пастор говорил с такой искренней верой; все бывшие в церкви просто трепетали от ужаса.

А за церковными дверями так весело распевали птички, так славно сияло солнышко, и каждый цветочек как будто говорил: “Велика милость Божья к нам всем!”. Все это было так непохоже на то, о чем говорил пастор.

Вечером, перед тем как ложиться спать, пастор заметил, что жена его сидит в каком-то грустном раздумье.

— Что с тобой? — спросил он ее.

— Что со мной? — проговорила она. — Да вот, я все не могу хорошенько разобраться в своих мыслях. Не могу взять в толк того, что ты говорил сегодня утром… Неужели и в самом деле на свете так много безбожников, и все они, будут гореть в огне вечно?.. Подумать только, так долго — вечно! Нет, я только слабая, грешная душа, как и все, но если и у меня не хватило бы духа осудить на вечные муки даже самого злейшего грешника, то как же может решиться на это Господь Бог? Он ведь бесконечно милосерден и знает, что грех бывает и вольный и невольный! Нет, что ты там ни говори, а я не пойму этого никогда!

Настала осень; вся листва с деревьев облетела; серьезный, суровый пастор сидел у постели умирающей. Благочестивая, верующая душа отходила в другой мир. Это была жена пастора.

— Если кого ждет за гробом вечный покой и милость Божья, так это тебя! — промолвил пастор, сложил умершей руки и прочел над ней молитву.

Ее схоронили; две крупные слезы скатились по щекам сурового пастора. В пасторском доме стало тихо, пусто — закатилось его ясное солнышко, умерла хозяйка.

Ночью над головою пастора пронеслась вдруг холодная струя ветра. Он открыл глаза. Комната была словно залита лунным светом, хотя ночь не была лунная. Свет этот шел от стоявшей у постели прозрачной фигуры. Пастор увидел перед собою тень своей покойной жены. Она устремила на него скорбный взгляд и как будто хотела сказать что-то.

Пастор слегка приподнялся, простер руки к призраку и сказал:

— Неужели и ты не обрела вечного покоя? И ты страдаешь? Ты, добродетельнейшая, благочестивейшая душа?!

Тень утвердительно кивнула головой и прижала руку к сердцу.

— И от меня зависит дать тебе это успокоение?

—Да! — донеслось до него.

— Но как?

— Дай мне волос, один-единственный волос с головы того грешника, который будет осужден на вечные муки, ввергнут богом в геенну огненную.

— Так мне легко будет освободить тебя, чистая, благочестивая душа! — сказал он.

— Следуй же за мною! — сказала тень. — Нам разрешено лететь с тобой всюду, куда бы ни повлекли тебя твои мысли! Незримые ни для кого, заглянем мы в самые тайники человеческих душ, и ты твердою рукой укажешь мне осужденного на вечные муки. Он должен быть найден, прежде чем пропоет петух.

И вот они мгновенно, словно перенесенные самой мыслью, очутились в большом городе. На стенах домов начертаны были огненными буквами названия смертных грехов: высокомерие, скупость, пьянство, сладострастие… Словом, тут сияла вся семицветная радуга грехов.

— Так я и думал, так и знал! Вот где обитают обреченные вечно гореть в огне преисподней! — сказал пастор.

Они остановились перед великолепно освещенным подъездом. Широкие лестницы, устланные коврами, уставленные цветами, вели в покои, где гремела бальная музыка. У подъезда стоял швейцар, разодетый в шелк и бархат, с большою серебряною булавой в руках.

— Наш бал поспорит с королевским! — сказал он, оборачиваясь к уличной толпе, а вся его фигура так и говорила: “Весь этот жалкий сброд, что глазеет в двери, мразь в сравнении со мною!”

— Высокомерие! — сказала тень усопшей. — Заметил ты его?

— Его! — повторил пастор. — Да ведь он просто глупец, шут! Кто же осудит его на вечную муку?

— Шут! — пронеслось эхом по всей этой обители высокомерия; все жильцы ее были таковы!

Пастор и призрак понеслись дальше и очутились в жалкой каморке с голыми стенами. Тут обитала Скупость. Исхудалый, дрожащий от холода, голодный и изнывающий от жажды старик цеплялся всею душой, всеми помыслами за свое золото. Они видели, как он, словно в лихорадке, вскакивал с жалкого ложа и вынимал из стены кирпич — за ним лежало в старом чулке его золото, потом ощупывал дрожащими влажными пальцами свой изношенный кафтан, в котором тоже были зашиты золотые монеты.

— Он болен! Это жалкий безумец, не знающий ни покоя, ни сна! — сказал пастор.

Они поспешно унеслись прочь и очутились в тюрьме, у нар, на которых спали вповалку преступники. Вдруг один из них испустил ужасный крик, вскочил со сна, как дикий зверь, и принялся толкать своими костлявыми локтями спящего рядом соседа. Тот повернулся и проговорил спросонья:

— Замолчи, скот, и спи! И это каждую ночь!..

— Каждую ночь! — повторил первый. — Да, он каждую ночь и приходит ко мне, воет и душит меня… Сгоряча я много делал злого, таким уж я уродился! Оттого я опять и угодил сюда! Но коли я грешил, так теперь и несу наказание! В одном только я не повинился еще. Когда меня в последний раз выпустили отсюда на волю и я проходил мимо двора моего хозяина, сердце во мне вдруг так вот и закипело… Я чиркнул о стенку спичкою, огонек слегка лизнул соломенную крышу, и все вспыхнуло разом. Пошла тут кутерьма не хуже, чем была у меня в душе!.. Я помогал спасать скот и имущество. Не сгорело ни одной живой души, кроме стаи голубей, которые влетели прямо в огонь, да цепного пса. О нем-то я и не вспомнил. Слышно было, как он выл в пламени… Вой этот и до сих пор отдается у меня в ушах, как только я начну засыпать, а засну — пес тут как тут, большущий, лохматый!.. Он наваливается на меня, воет, давит меня, душит… Да ты слушай, что я тебе рассказываю! Успеешь выспаться! Небось храпишь всю ночь, а я не могу забыться и на четверть часа!
И глаза безумца палились кровью, он бросился на соседа и стал бить его по лицу кулаками.

— Злой Мае опять взбесился! — послышались голоса, и другие преступники бросились на него, повалили, перегнули так, что голова его очутилась между ногами, и крепко-накрепко связали его. Кровь готова была брызнуть у него из глаз и изо всех пор кожи.

— Вы убьете несчастного! — вскричал пастор и протянул руку на защиту грешника, который так жестоко страдал еще при жизни, но обстановка вокруг опять изменилась.

И вот они пролетали через богатые дворцы, через бедные хижины; сладострастие, зависть — все смертные грехи проходили перед ними. Ангел возмездия громко перечислял грехи людей и затем все, что могло послужить в их оправдание. Немногое можно было сказать в защиту людей, но Бог читает в сердцах, видит все смягчающие обстоятельства, знает, что грех бывает вольный и невольный, да и велика милость Его, Всемилосердного, Всеблагого! И рука пастора дрожала, он не смел протянуть ее, чтобы сорвать волос с головы грешника. Слезы ручьем полились из его глаз, слезы жалости и любви, которые могут залить даже огонь преисподней.

Запел петух.

— Милосердный Боже! Даруй же Ты ей тот покой, которого не в силах был доставить я!

— Я уже обрела его! — сказала тень. — Меня привели к тебе твои жестокие слова, мрачное недоверие к Богу и к Его творению! Познай же душу людей! Даже в самых злых грешниках жива Божья искра! Она теплится в их душе, и ее благодатное пламя сильнее огня преисподней!..

Тут пастор почувствовал на своих губах крепкий поцелуй: было совсем светло, ясное солнышко светило в окошки; жена его, живая, ласковая и любящая, разбудила его от сна, ниспосланного ему самим Богом.

Узято в Бібліотеці Кротова

Хитрувань

2009-02-23T10:09:00.000+02:00

Був собі старий, якому не давали спокою хлопці, що грали біля його хати і завжди голосно репетували.
Тоді якось увечері він запросив їх до себе і сказав, що обожнює слухати дитячі голоси.
—Я дам кожному з вас по 50 центів, якщо ви завтра прийдете гратися під моїми вікнами.
Хлопці зраділи і, звичайно, поприходили та грали ще веселіше й голосніше, ніж учора.
Старий заплатив і запросив приходити завтра.
Але наступного дня хлопці одержали вже по 25 центів. На третій вечір старий заплатив уже по 15 центів, пояснюючи, що в нього нема грошей.
—Прийдіть завтра погратися, я заплачу вам по 5 центів! — сказав він.
Чи варто казати, що назавтра ніхто з хлопців не прийшов і старий спав собі спокійно?

Весела вбогість

2009-02-17T16:14:00.002+02:00

Луций Анней Сенека. З листів до Луцилія

Саме так чиню і я: читаю багато, беру - дещо. Нині, скажімо, - те, на що натрапив у Епікура: «Весела вбогість, - каже він, - це почесна річ». А втім, хіба то вбогість, коли вона весела?.. Вбогий не той, хто мало має, а той, хто більшого прагне. Справді-бо, що йому з того, скільки майна в його скринях, скільки зерна в засіках, скільки отар випасає, який прибуток має з лихви,- якщо зазіхає на чуже, якщо обчислює не те, що придбав, а те, що міг би ще придбати?.. Знаєш, яка все-таки межа багатства? Найближча - мати необхідне; далі - мати достатнє.
Бувай здоров!

Epistula II

Славень Епікурові

2009-02-12T16:29:00.003+02:00

З поеми Лукреція Кара "ПРО ПРИРОДУ РЕЧЕЙ" (De rerum natura)

З Книги Третьої

Славень Епікурові

Ти, хто таке незахмарене світло з глибокої пітьми
Вперше підняти зумів, ним осяявши блага життєві, -
Йду за тобою, о гордосте Греції, прагну сьогодні
Саме в твої, правдолюбче, сліди потрапляти стопою.

Не на змагання спішу: захопившись тобою, хотів би
Бути хай чимось до тебе подібним. Чи ластівці гоже
З лебедем спір затівать? Або що козеня на тремтливих
Ніжках - супроти коня, чия міць виявляється в бігу?

Батьку, ти сутність речей одслоняєш, ти батьківські ради
Нам подаєш, і з твоїх, о наставнику славний, сувоїв,
Наче ті бджоли, що з квіту нектар п'ють у час медозбору,
Жадібно й ми золоті твої вислови всюди черпаєм,
Ще раз кажу: золоті, бо давно заслужили безсмертя!

Хай лиш учення твоє, з божественної мислі поставши,
Голос гучний свій подасть - утікають за обрій далекий
Тучі душевні - страхи; відступають, розходяться стіни
Світу,- і як відбувається все, крізь порожняву бачу.

Видно могутність богів, появляються їхні хороми,
Спокою повні, бо їх ні вітри не стрясають, ні хмари
Не поливають дощем, ні кора зледенілого снігу -
Паморозь - їх не гнітить: лиш ефіру тонкого над ними
Вічно погожий намет, незміренним усміхнений сяйвом.
Кожній потребі їх служить природа; ніяка турбота
Не сколихнула ні разу ще й не сколихне їх блаженства.

І навпаки, не зринають ніде Ахеронта оселі,-
Не постає на заваді земля: заворожений, бачу
Що відбувається в нас під ногами - в пустелі бездонній.

Це споглядання якусь неземну в мені будить утіху,
Кидає в дрож, бо могутністю думки твоєї природа,
Мов одслонившись уся, в наготі цілковитій постала.

Переклад Андрія Содомори

Марність мудрування

2009-02-09T16:49:00.001+02:00

Якось до Сократа прийшов знайомий і сказав:
— Зараз я розповім тобі щось про одного з твоїх друзів.
— Постривай, — відповів Сократ. — Перед тим, як ти щось розкажеш про мого друга, скажи, чи ти абсолютно впевнений, що це правда?
— Ні, — сказав знайомий, — я сам почув це від інших.
— А що ти збираєшся розповісти про мого друга, містить щось добре?
— Навпаки, це щось погане.
— І третє запитання: чи буде мені зі сказаного тобою якийсь хосен?
— Ну, назагал, ні — відповів знайомий.
— То навіщо мені слухати ні правдиве, ані добре, ані корисне про свого друга?
…Так Сократ і не узнав, що Ксантиппа зраджувала з його кращим друзякою.

Єсть на світі доля...

2009-02-05T11:45:00.003+02:00

Єсть на світі доля,
А хто її знає?
Єсть на світі воля,
А хто її має?
Єсть люде на світі —
Сріблом-злотом сяють,
Здається, панують,
А долі не знають,—
Ні долі, ні волі!
З нудьгою та з горем
Жупан надівають,
А плакати — сором.
Возьміть срібло-злото
Та будьте багаті,
А я візьму сльози —
Лихо виливати;
Затоплю недолю
Дрібними сльозами,
Затопчу неволю
Босими ногами!
Тоді я веселий,
Тоді я багатий,
Як буде серденько

По волі гуляти!

Тарас Шевченко, з поеми "Катерина", 1838 р.

Совершенно убей амбиции

2009-02-03T13:49:00.003+02:00

Пока амбиции не убиты, вы останетесь в отчаянии. Амбиции – это источник всех бед. Что такое амбиции? «А» хочет стать «Б», бедный хочет стать богатым, безобразный хочет стать красивым. Каждый жаждет чего-то большего, стремится получить то, чего он лишён. Никто не удовлетворён собой. Именно это и есть амбиции.

Кем бы вы ни были, вы этим не удовлетворены. Это амбиции. Тогда вы обязательно придёте к отчаянию, потому что вы не можете быть никем другим. Вы можете только быть собой, ничто другое не возможно. Всё остальное тщетно, вредно, опасно. Вы можете потратить впустую всю свою жизнь, всё своё существование.

Кем бы вы ни были, вы таковы. Примите это, не стремитесь к чему-то другому. Это значит быть неамбициозным. Неамбициозность представляет собой основу духовной трансформации, потому что как только вы примете себя, многое произойдёт. Но первое… Если вы приняли себя полностью, первое, что случится с вами, это ненапряжённая жизнь. Нет напряжения. Вы больше не хотите стать чем-то большим, некуда идти. Теперь вы можете быть здесь и сейчас. Нет сравнения. Вы сами уникальны. Вы больше не мыслите категориями сравнения.

Теперь больше нет будущего. Амбициям нужно будущее, им нужно пространство для роста. Они не могут расти здесь и сейчас, просто нет места. Этот момент так мал, атомарно мал. Амбициям нужно будущее, и чем больше амбиция, тем большее будущее ей необходимо.

Если ваши амбиции так велики, что они не могут быть удовлетворены в этой жизни, вы создадите загробную жизнь. Вы создадите небеса, мокшу, вы создадите концепцию перевоплощения. Я не говорю, что нет перевоплощения. Я говорю, что вы верите в перевоплощение не потому, что оно существует, а потому, что ваши амбиции так велики, что они не могут быть удовлетворены за одну жизнь. Ваша вера в перевоплощение, в реинкарнацию не основывается на факте. Она основывается на амбициях и желании. Реинкарнация может быть фактом, но для вас это только вымысел. Для вас это категория будущего, большее пространство для движения.

Помните, вы не можете быть амбициозны в настоящем моменте. Это невозможно. В нём просто нет пространства. Настоящий момент так атомарен, так мал, что вы не можете в нём двигаться. Вы можете быть в нём, но вы не можете в нём желать. Он достаточно долог для бытия, но слишком короток для желания. Для желания вам нужно будущее, нужно время. В действительности время существует из-за желания. У деревьев нет времени. У поющих птиц нет времени. Время существует из-за человеческих желаний. Если бы на Земле не было человечества, не было бы и времени, не было бы ни прошлого, ни будущего.

Ваши желания создают будущее. Ваша память создаёт прошлое. Но и то, и другое – части вашего ума. Не стремитесь, и будущее исчезнет. И если нет будущего, как может возникнуть напряжение? Как? Невозможно быть напряжённым, если нет будущего. И если нет прошлого – если вы знаете, что это всего лишь воспоминания, дорожная пыль – как может возникнуть тревога? Тревога приходит с прошлым. Вместе с будущим – планами, воображаемыми образами, проекциями – приходит напряжение. Когда прошлое отброшено и будущее закрыто, вы здесь, сейчас. Без тревоги, без напряжения, без зависти.

Быть без амбиций значит принять себя таким как вы есть. Но это не значит, что нет возможности для роста. Наоборот, когда вы принимаете себя таким как вы есть, начинается преображение. Вы начинаете расти, но в другом измерении. Это не измерение будущего, это измерение вечного.

Амбициозный ум не может быть «сейчас». Он может быть где-нибудь ещё, но он не может быть «сейчас». Амбициозный ум всегда уходит от настоящего. Он думает о грядущем, он думает о завтрашнем дне. Он думает о загробной жизни, он не заинтересован в жизни здесь. Он заинтересован в чём-то, что должно быть. Он никогда не заинтересован в том, что есть, он интересуется тем, что должно быть, может быть.

//из книги: Ошо. Психология эзотерического. Новая алхимия. М., 1998

Исполнение желаний

2009-02-02T10:48:00.000+02:00

Едет мужик в автобусе. Хмурый. И думает: «Вокруг одно быдло, начальник — кретин, жена — стерва».
За спиной ангел–хранитель с блокнотом и ручкой. Записывает: «Вокруг — быдло, начальник — кретин, жена — стерва». И в свою очередь думает: «…Вроде было уже. И зачем ему это всё время? Но раз заказывает, надо исполнять».

Человек

2009-01-30T14:49:00.001+02:00

Я — человек, на медяке потертом,
Зажатый между ангелом и чертом.
Мне труден узкий путь, иду путем широким,
До боли долгим, скользким, одиноким.
Химеры жизни сей, нудя, гудят над ухом,
Я, ими увлекаем, гибну духом.
Отринуть жизнь, ступить на узкий путь,
Фантом соблазнов доблестно спугнуть
Нет сил, нет храбрости. И думаешь опять:
Зачем нам жизнь дана — чтоб смерти вечно ждать?
И кто-то шепчет: не грусти, не бойся —
Смерть не страшна, гуляй и успокойся!
Ты жизнь свою устрой на этом свете,
Ведь сколько удовольствий на примете.
Стремись к достатку, наслажденью, славе,
О смерти мысль подобна злой отраве —
Гнетет и мучит, голове морока.
Не заедай себя ты раньше срока!
А что за смертью? Восемь тысяч лет
Ответа ищут люди — где ж ответ?
И я иду на этот голос сладкий,
И вместе с миром бьюсь в тщеславия припадке.

Но мне знаком другой, далекий, голос.
Он слышен еле, хрупок, словно волос,
И изредка, в сырой вечерней мгле
Звучит со мною рядом на земле.
Он говорит: скорей остановись,
Жизнь — это миг, фантазия — очнись!
Успеха блеск, богатство, ласки милой —
У басен бытия одна мораль — могила.
Подумай о душе — тебе известен путь.
Отринь желания и суету забудь...

Но слишком коротка подобная минута.
Вновь червь сомнения в исканьях Абсолюта.
Как быть?..
Как жить?..

Что мешает наслаждению?

2009-01-29T10:41:00.003+02:00

Первое, что приходит в голову в ответ на этот вопрос – отсутствие объекта наслаждения. Какое может быть удовольствие в том, что жить негде, денег не хватает, здоровье шалит, а люди злобны и неприветливы? Относительно людей, которые приводят эти или другие (множество других!) доводы к тому, чтобы быть несчастным, вероятно, следует сказать, что они не научены получать удовольствие от жизни.

Окружающий нас мир слишком разнообразен, в нем в любой момент времени есть масса вещей, которые могут нас расстроить, и не меньшее множество вещей, которые могут нам понравиться, если мы обратим на них внимание. Отвлекитесь на секунду от чтения и взгляните вокруг себя. Можете ли вы найти вокруг вас что-то, что вам нравится, что вам доставляет удовольствие? Если таких вещей нет, то очень странно, что все это вас окружает и вы это терпите. Может быть, все эти неприятные вещи стоит терпеть, чтобы получить большее удовольствие в будущем? Возможно и так. Но стоит ли терпеть?

Итак, вряд ли внешний объектный мир несет ответственность за наше плохое самочувствие и неспособность находить в нем объекты наслаждения. Дело, вероятно, в нас самих, в наших привычках и отношении к этому миру.

Некоторые заблуждения относительно наслаждения

В отношении наслаждения в обществе существует множество преувеличенных и странных убеждений, часть из которых легко может быть отнесена к нерациональным убеждениям в смысле рационально-эмоциональной поведенческой терапии (А. Эллис) или дисфункциональных когниций (А. Бек).

Особенность этих заблуждений состоит в том, что они нередко образуют пары, противоположные по своему смыслу и относящиеся как бы к разным экстремальным полюсам одной шкалы. Попробуем рассмотреть наиболее часто встречающиеся полярные заблуждения.

1. Наслаждение стоит больших денег.

Гегеций, философ киренской школы: «Бедность и богатство не имеют никакого значения в отношении приятного, ибо мы видим, что богачи имеют не больше радостей, чем бедные. Точно так же рабство и свобода, аристократическое и неаристократическое происхождение, известность и отсутствие известности безразличны в отношении приятного».

То, что наслаждение полностью зависит от количества денег, – такое же заблуждение, как и утверждение о том, что счастливы лишь те, кто не заботится о своем материальном благосостоянии. Реклама в средствах массовой информации упорно проводит мысль о том, что наслаждение тесно связано с потреблением, а потребление требует материальных затрат. Иными словами, платите деньги и будете счастливы, и чем больше заплатите, тем большее наслаждение получите, – вот главная идея, которая должна заставить людей расстаться с деньгами.

«Разве это не так?» – спросите вы.

Так. Но лишь при условии, что, во-первых, человек купит именно то, что ему доставляет удовольствие, и, во-вторых, если человек умеет получать удовольствие, знает законы и правила наслаждения и следует им. Иллюзия тесной связи между потреблением и удовольствием часто находит выражение в следующем заблуждении, столь же тщательно разрабатываемым работниками рекламной индустрии: «Чем больше – тем лучше. Малым не насытишься».

Иллюзия того, что, добыв вожделенный объект наслаждения, можно наслаждаться им бесконечно, не выдерживает никакой критики. Даже обыденное наблюдение показывает, что по мере потребления объекта удовольствие снижается. Несмотря на это, многие люди упорно пытаются восполнить недостатки наслаждения накоплением объектов наслаждения (денег, квартир, женщин, автомобилей или зависимых от них людей), тем самым разрушая свою собственную способность наслаждаться.

Иногда стремление заменить наслаждение его объектами приводит к так называемому злоупотреблению субстанцией. Бездетная семья строит дом для себя, в котором четыре этажа, двадцать три комнаты и три ванны. В итоге необходимые для поддержания дома в порядке заботы перекрывают потенциально возможное удовольствие от житья в собственном «гнездышке».

Если в сознании происходит подмена наслаждения обладанием, то есть человек получает удовольствие от одного обладания объектом наслаждения, то возникает неприятная коллизия, которая в обыденном сознании обозначается как скупость и скаредность.

Часто стремление к накоплению некоторого количества объектов наслаждения приводит к тому, что целые годы тратятся на переселение из коммунальной квартиры в четырехкомнатную улучшенной планировки. И уже в этой четырехкомнатной квартире семья с ностальгией вспоминает о счастливой жизни в подвальной коммуналке.
Стремление к количеству объектов наслаждения часто снижает качество наслаждения. Большие деньги означают большие заботы, которые не всегда дают возможность насладиться этими деньгами.

Радость обладания имеет тот недостаток, что наслаждение оказывается в полной зависимости от состояния объекта наслаждения (субстанции). Человек мечтает о машине последней модели и получает кратковременное удовольствие в первые минуты обладания ею (а иногда и этого нет). Но в момент продажи цена машины падает сразу на треть (ее невозможно продать даже за те деньги, которые за нее уплачены), и в этот же момент машина (а вместе с ней и удовольствие) начинает портиться. Владелец машины замечает никому не видимые царапины, грязь на капоте, перебои в работе мотора, и машина из объекта наслаждения превращается в объект забот и страданий. Реклама умело подбрасывает человеку, страдающему от злоупотребления субстанцией, новую, еще более вожделенную и желанную мечту, которая становится новой целью, но неизбежно теряет это значение в момент достижения.

Простая мысль о том, что наслаждение – внутри нас и зависит только от значения, которое мы сами приписываем тем или иным объектам, таким людям даже не приходит в голову. Постоянное сравнение себя с более «счастливыми» обладателями и потребителями заставляет их постоянно мучиться от зависти.

2. Не всем дано быть счастливыми

Привычку связывать наслаждение с особенностями физиологии, внешнего вида, здоровья также нужно отнести к большим заблуждениям. Сплошь и рядом совершенно здоровые, красивые и абсолютно полноценные в физиологическом отношении люди подробно описывают психологам свою несчастную жизнь. Человек, который привык видеть только негативное в себе и окружающих, всегда найдет, от чего бы ему пострадать. Лишь иногда наслаждение связано с отсутствием забот. Спокойствие и благополучие быстро надоедают, здоровье и физическое благополучие очень тесно связаны с нашим к нему отношением.

Сосредоточившись на своих недостатках, даже очень здоровый человек найдет повод для страдания.

3. Там хорошо, где нас нет. Раньше было лучше

Отсутствие навыков наслаждения часто приводит к тому, что человек начинает приписывать вину за свои страдания характеристикам окружающей его физической среды. Он считает, например, что родился и живет не в свое время и не в той стране, где для него возможно наслаждение.

Опыт психологов, работающих с иммигрантами, достигшими своей цели и переселившимися в другую страну, зачастую свидетельствует о том, что эти люди все свои проблемы привезли с собой. Возможно, это подтолкнет их к тому, чтобы научиться наслаждаться своей собственной жизнью. Если этого не произойдет, то идея относительно того, что «хорошо там, где нас нет», заставит их двинуться дальше, меняя города и страны.
Что касается путешествий во времени, то здесь помимо психологических существуют и вполне объективные трудности.

4. Перфекционизм

Стремление всегда быть первым, во всем преуспеть и быть впереди всех способно испортить жизнь кому угодно. Мы не будем здесь подробно останавливаться на механизмах, которые неизбежно приводят перфекционистов к психологическому краху, отметим лишь, что при всей ценности возвышенных устремлений иногда они продуцируют такие не самые приятные чувства, как зависть, ревность, чувства неудачника. Точнее, рано или поздно перфекционизм неизбежно приводит к этим чувствам.

5. Потребительство

Ну, и наконец, навязчиво культивируемая обществом потребления страсть к приобретению и потреблению также может быть отнесена к помехам наслаждению. Жесткое увязывание наслаждения с обладанием, безусловно выгодное производителям товаров, только на первый взгляд кажется неоспоримой истиной. Есть ли люди, радость которых не привязана к обладанию (квартирами, машинами, красавицами, одеждой)? Безусловно, есть. Они научились наслаждаться жизнью.

Чтобы быть абсолютно честным, здесь нужно сослаться на данные многочисленных исследований, из которых следует: чем больше доходы, тем меньше возникает забот, прямо связанных с поддержанием жизни, с комфортным существованием. Люди с высокими доходами обычно более довольны жизнью и открывающимися перед ними перспективами. Человеку, у которого много денег, доступно большее. Люди с деньгами реже бывают одиноки, у них обычно больше друзей.

Но большие деньги в нашей стране одновременно означают и большие заботы, и большую опасность. Часто с увеличением доходов рушится прежняя дружба, куда-то уходит любовь. Нет прямой связи между деньгами и счастьем. И вряд ли кто всерьез будет утверждать, что за деньги покупаются теплые человеческие отношения и что он знает магазин, где продают счастье.

Мы же сами склонны думать, что привычка покупать скорее мешает, чем помогает наслаждаться.

Из книги: В.Ромек, Е.Ромек. Тренинг наслаждения

О счастье

2009-01-27T11:08:00.002+02:00

Чем большего счастья вы требуете, тем больше вы будете страдать. Страдание – это тень. Чем больше желание счастья, тем больше его тень. Просите счастья, и вы никогда его не получите. Вы получите только разочарование. Почему? Потому что существует только один способ быть счастливым – быть здесь и сейчас. Счастье – это не результат. Это образ жизни.

В этот самый момент, если вы можете быть в молчании и осознавать жизнь вокруг и внутри себя, вы счастливы. Поют птицы, дует ветер. Деревья счастливы, небо счастливо, всё в существовании счастливо, кроме вас. Существование – это счастье, это вечное празднование, праздничность. Посмотрите на существование! Каждое дерево в праздничном настроении, каждая птица в праздничном настроении. Всё существование – это праздник, постоянный, продолжающийся праздник. Ни печали, ни смерти, ни отчаяния не существует нигде, кроме человеческого ума. Что-то не так в человеческом уме, не в существовании. Что-то не в порядке с вами, не с ситуацией.

Почему человек несчастен? Ни одно животное так не несчастно, ни одна птица так не несчастна, ни одна рыба так не несчастна, как человек. почему человек так несчастен? Потому что человек желает счастья, а птицы счастливы прямо сейчас, деревья счастливы прямо сейчас. Человек желает счастья, он никогда не счастлив здесь и сейчас. Он постоянно желает счастья и постоянно упускает его. Счастье здесь. Оно происходит повсюду вокруг нас. Позвольте ему войти в вас.

Будьте частью существования. Не двигайтесь в будущее. Существование никогда не движется в будущее, это делает только ум.

//из книги: Ошо. Психология эзотерического. Новая алхимия. М., 1998, с. 239

Понад Райдугою

2009-01-26T12:39:00.002+02:00

Легендарний гурт Rainbow на гастролях в Україні в лютому цього року. Точніше – це проект екс-учасників команди під назвою Over the Rainbow, спеціально створений для туру по Східній Европі.

Звичайно, це не Rainbow часів Діо і Блекмора (замість нього на лід-гітарі його син Юрґен – сімейний бізнес), але бренд є бренд і, думаю, зустрітися з героями хард-року сімдесятих віч-на-віч, безперечно, варто. A if you don’t like rock’n roll, it’s too late now…

Склад гурту:
Джо Лін Тернер, вокал;
Юрґен Блекмор, лід-гітара;
Грег Сміт, бас;
Тоні Кері, клавішні;
Боб Рондінеллі, ударні.

Графік концертів:
23 лютого – ОДЕСА, Палац Спорту
24 лютого – КИЇВ, Палац Спорту
26 лютого – ХАРКІВ, Оперний Театр
27 лютого – ДНІПРОПЕТРОВСЬК, Палац Спорту

Довідка: +38 056 778 5701

В яблучко

2009-01-23T10:13:00.002+02:00

Здавна повелося вважати, що «заборонений плід», яким Ева пригостила прабатька Адама, згідно з старозавітним переказом (Буття, 3), був яблуком. Звідти ця думка поширилася в масовій свідомості: «адамове яблуко» і т.і. А чому ж саме яблуко, не персик, скажімо, не груша? Наче на Сході, де народжувалися ці легенди, фруктів не бракувало.

Я зустрічав опінію, що нібито в середньовічній Европі яблуко вважалося найкоштовнішим і найсмачнішим плодом, бо кращих континентальні европейці, мовляв, у старовину, до Хрестових походів принаймні, не знали. Та хіба це так? Хіба та ж груша, слива або вишня не розповсюджені по всій Европі, за винятком Скандинавії? Та й персик, смачніший за яблуко, культивувався і в Німеччині, і у Франції, і в Угорщині, не кажучи вже про Італію.

Так чому ж яблуко, чому саме яблуня перетворилася на містичне дерево «пізнання добра і зла», скуштувавши плодів якого людина мала, за словами диявола, стати подібною до богів (ericus sicut dei)? Насправді, клятий змій одурив: оце біблійне «пізнати» вилилося у всього-на-всього «пізнати» Еву як жінку, що Адам з успіхом і зробив. (Тут, правда, парадокс: якщо єврейський бог Єгова забороняв першим людям пізнання плотського кохання, але створив їх усе ж таки з відповідним для цього діла причандаллям, значить, він знав, що вони його заборону порушать. Авжеж, він є всевидячий і знаючий усе наперед, але яку мету мала тоді ота заборона з «плодом»? Випробування, результат якого заздалегідь відомий аж до «технічних деталей»?)

Можливо, справа в спадщині кельтських друїдів, які, як відомо, обожествляли дерева – можливо, в їхніх віруваннях яблуні відводилося якесь особливе, таємничо-гностичне чи хтонічно-еротичне місце? Науці, як то кажуть, це поки невідомо.

Але, здається, все простіше. Виявляється, елліністичний міт і тут нашарувався на єврейський. В стародавніх греків яблуко було присвячене Афродіті, вважалось за атрибут цієї богині, подати комусь або жартівливо жбурнути в когось яблуком було ознакою закоханості (прим. до 997 вірша «Хмар» Арістофана // Арістофан. Комедії. Х.: «Фоліо», 2003). Вірогідно через яблуко Паріса, адже саме яблуко присудив він Афродіті. Християнство йшло до Европи через Середзем’я (:lol:), через елліністичний Рим, християнські образи переломлювалися крізь язичницькі – як і на Русі язичництво й посьогодні повнокровно буяє в церковних «православних» шатах.

Из Ватиканского собрания мыслей ЭПИКУРА

2009-01-22T11:15:00.003+02:00

A Мы стремимся к ограничению желаний не для того, чтобы всегда употреблять пищу дешёвую и простую, но чтобы не бояться этого.

B Кто следует природе, а не вздорным мыслям, тот довольствуется своим во всём, ибо по отношению к тому, что достаточно природе, всякое владение есть богатство, а по отношению к безграничным стремлениям и огромное богатство есть не богатство, а бедность.

C Лучше тебе не тревожиться, лежа на соломе, чем быть в тревоге, имея золотое ложе и дорогой стол.

D Приятное дело – воспоминание об умершем друге.

E Пусты слова того философа, которыми не врачуется никакое страдание человека. Как от медицины нет никакой пользы, если она не изгоняет болезней из тела, так и от философии, если она не изгоняет болезни души.

F Если бы Бог внимал молитвам людей, то скоро все люди погибли, постоянно желая много зла друг другу.

G …не удовольствие, возникающее от природы, делает извне зло человеку, но стремления, связанные со вздорными мыслями.

H Большие страдания быстро выводят из жизни, а длительные не велики.

I Истинной любовью к философии уничтожается всякое тревожное и тягостное желание.

J Благодарение блаженной природе за то, что она сделала необходимое легкодобываемым, а легкодобываемое – необходимым.

K Кому малого недостаточно, тому ничего недостаточно.

L Довольство своим – величайшее из всех богатств.

M Многие, получив богатство, находят в нём не избавление от зол, но перемену на большие.

N Человек бывает несчастлив или вследствие страха, или вследствие безграничной, вздорной страсти; обуздывая их, он может приобрести способность счастливо мыслить.

O Кто наименее нуждается в завтрашнем дне, тот с наибольшим удовольствием приступит к завтрашнему дню.

P Законы изданы ради мудрых, – не для того, чтобы они не делали зла, а для того, чтобы им не делали зла.

Q Кто кажется страшным, тот не может быть свободным от страха.

R Благополучие и счастье – не в обилии денег, не в высоте положения, не в должностях каких-либо или силе, но в свободе от печали, в умеренности чувств и расположении души, полагающих всему пределы, назначенные природой.

На фотографии: античные бюсты Эпикура (справа) и его ученика Метродора (слева), Париж, Лувр

Случай с Кальвином

2009-01-21T13:20:00.003+02:00

Как-то раз мать застукала малолетнего Кальвина за онанизмом.— Что ты делаешь! Это смертный грех, — воскликнула она. — Иди к священнику и кайся.

Кальвин пришел к священнику и рассказал, в чем дело.

— Зачем ты делал это? — спросил священник.

— Нечем было заняться, — отвечал Кальвин.
— Прочтешь пятьдесят раз «Отче наш» и «Богородице Дево».
Через какое-то время ситуация повторилась. Кальвина вновь отправили к священнику.
— Почему ты этим занимаешься? — вопросил тот.
— От нечего делать, — отвечал Кальвин.
— Прочтешь сто раз «Отче наш» и «Богородице Дево».
Когда мать в третий раз застукала Кальвина, она снова отправила его к священнику.
— И передашь ему вот этот пирог, — добавила она.
Кальвин, прийдя на место, вновь сообщил священнику о своем преступлении и о пироге.
— Где же пирог? — спросил тот.
— Я его съел по дороге, — отвечал Кальвин.
— Зачем?
— Нечем было заняться.
— Лучше бы ты занялся онанизмом! — закричал священник.

ЭПИКУР. Избранные изречения, афоризмы, максимы (часть II)

2009-01-19T10:06:00.002+02:00

51. Я узнал от тебя, что у тебя довольно сильно вожделение плоти к любовным наслаждениям. Когда ты не нарушаешь законов, не колеблешь добрых обычаев, не огорчаешь никого из близких людей, не вредишь плоти, не расточаешь необходимого, удовлетворяй свои желания, как хочешь. Однако невозможно не вступить в столкновение с каким-нибудь из вышеуказанных явлений: ведь любовные наслаждения никогда не приносят пользы; довольно и того, если они не повредят.

52. Дружба обходит с пляской Вселенную, объявляя нам всем, чтобы мы пробуждались к прославлению счастливой жизни.

53. Никому не следует завидовать: хорошие люди не заслуживают зависти, а дурные, чем счастливее бывают, тем больше вредят себе.

54. Не следует делать вид, что занимаешься философией, но следует на самом деле заниматься ею: ведь нам нужно не казаться здоровыми, а быть поистине здоровыми.

55. Должно врачевать несчастья благодарным воспоминанием о том, что погибает, и сознанием, что нельзя сделать несделанным то, что произошло.

56. (57.) Когда мудрец сам подвергается пытке, он страдает не больше, чем когда видит, что друг подвергается пытке. Но если друг сделает ему зло, то вся жизнь его вследствие неверья придёт в расстройство и перевернётся.

58. Надо высвободиться из уз обыденных дел и общественной деятельности.

59. Не желудок ненасытен, как говорят люди толпы, но лживое представление о желудке, как о чём-то, не имеющем предела наполнения.

60. Всякий уходит из жизни, как будто он только что родился.

61. Прекрасно лицезрение близких людей, когда близкие родственники живут в согласии: лицезрение оказывает сильное влияние на это.

62. Ведь если гнев у родителей на детей бывает за дело, то, разумеется, глупо противиться, вместо того, чтобы просить прощения; если же не за дело, а неразумно, то совсем смешно еще разжигать это неразумие своим раздражением, вместо того, чтобы благоразумно стараться утешить гнев другими способами.

63. Есть и в опрощении предел: человек, нерассудительный по отношению к нему, находится приблизительно в таком же положении, как и человек, выходящий из нормы вследствие чрезмерности.

64. Похвала со стороны других должна следовать сама собою; а мы должны заниматься врачеванием самих себя.

65. Глупо просить у богов то, что человек сам способен себе доставить.

66. Будем высказывать сочувствие умершим друзьям не оплакиванием их, а размышлением о них.

67. Свободный человек не может приобрести много денег, потому что это нелегко сделать без раболепства перед толпой или правителями; но он имеет всё в непрерывном изобилии. А если как-нибудь он и получит много денег, то легко может разделить их и для приобретения расположения близких людей.

68. Ничего не достаточно тому, кому и достаточное кажется малым.

69. Неприятное сластолюбие души заставляет живое существо желать разнообразия пищи до бесконечности.

70. Да не будешь ты делать в жизни ничего, что может внушить тебе страх, если оно станет известно другому.

71. Всем желаниям следует предъявлять такой вопрос: что со мною будет, если исполнится то, чего я ищу вследствие желания, и если не исполнится?

72. Нет никакой пользы готовит себе безопасность по отношению к людям, если есть опасения относительно того, что в вышине, под землёй и в бесконечности вообще.

73. Наличие некоторых телесных страданий полезно для охранения себя от страданий, подобных им.

74. При философской дискуссии больше выигрывает побеждённый – в том отношении, что он умножает знания.

75. По отношению к прошедшим благам несправедливы [неблагодарны] слова: «Взирай на конец долгой жизни».

76. Старясь, ты таков, каким я советую тебе быть, и ты познал, каково заниматься философией для себя и каково – для Эллады. Я радуюсь вместе с тобой.

77. Величайший плод довольства своим – свобода.

78. Благородный человек всего более занят мудростью и дружбой: одно из них есть благо смертное, другое – бессмертное.

79. Человек спокойный и другому недокучлив.

80. Первое дело для спасения [для счастья] – наблюдение над юностью и охранение её от всего оскверняющего её пагубными страстями.

81. Не уничтожает душевной тревоги и не рождает значительной радости ни обладание огромным богатством, ни почёт и уважение со стороны толпы, ни другое что-либо, соединенное с причинами неограниченных желаний.

Негры зимой

2009-01-16T11:44:00.006+02:00

На блоге Аznaesh.blogspot.com соврешенно бомбезный анекдот.

Приезжает американец в Африку. Смотрит: местный житель беззаботно лежит в тени пальмы и неспеша ест банан.
— Что ты делаешь? — спрашивает американец.
— Ты что не видишь? Я мечтаю и ем банан.
— Так собери бананы — вон их сколько вокруг. Я устрою их доставку в Америку и продажу. Сделаем свой бизнес. Заработаем кучу денег. И будем лежать под пальмой на каком-нибудь острове, есть бананы и отдыхать.— Так я и так лежу под пальмой, ем бананы и отдыхаю, — спокойно отвечает негр.

Мне вспомнился старый анекдот из негритянской же жизни.

Негр-студент пишет из России письмо родственникам в Африку:
"Вы спрашиваете, как я переживаю знаменитую русскую зиму? Ну, когда она зеленая, терпеть еще можно, но когда белая..."

ЭПИКУР. Избранные изречения, афоризмы, максимы (часть I)

2009-01-14T16:20:00.003+02:00

1. Блаженное и бессмертное существо и само не имеет беспокойств и другому не причиняет их, так что оно не одержимо ни гневом, ни благоволением; всё подобное находится в немощном.

2. Смерть не имеет никакого отношения к нам: ибо то, что разложилось, не чувствует, а то, что не чувствует, не имеет никакого отношения к нам.

3. Страдание в плоти продолжается непрерывно не долгое время; но в высшей мере оно бывает в течение очень короткого времени, а в степени, только превышающей удовольствие в плоти, оно бывает не много дней. А долговременные болезни имеют больше удовольствия, чем страдания.

4. Всякое телесное страдание достойно презрения: страдание, заключающее в себе интенсивную боль, продолжается короткое время, а долговременное страдание в теле причиняет боль слабую.

5. Нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо, и наоборот, нельзя жить разумно, нравственно и справедливо, не живя приятно. А у кого этого нет, тот не живет разумно, нравственно и справедливо; а у кого нет последнего, тому нельзя жить приятно.

6. Кто делает тайно что-нибудь из того, что люди уговорились между собою не делать с целью не вредить и не терпеть вреда, тому нельзя быть уверенным, что он останется скрытым, хотя бы он десять тысяч раз оставался скрытым в данное время. Ведь останется ли он скрытым до смерти – неизвестно.

7. Преступнику остаться скрытым трудно, а получить уверенность в том, что скроется, невозможно.

8. Богатство, требуемое природой ограниченно и легко добывается; а богатство, требуемое пустыми мнениями, постирается до бесконечности.

9. Необходимость есть бедствие, не нет никакой необходимости жить с необходимостью.

10. Помни, что будучи смертным по природе и получив ограниченное время жизни, ты восшёл, благодаря размышлениям о природе, до бесконечности и вечности и узрел то, что есть и что будет, и то, что минуло.

11. У большинства людей спокойствие есть оцепенение, а движение [деятельность] – безумие.

12. Справедливый в высшей мере свободен от тревоги, а несправедливый полон очень сильной тревоги.

13. Из всего того, что мудрость доставляет себе для счастья всей жизни, самое важное есть обладание дружбой.

14. Мы рождаемся один раз, а дважды родиться нельзя, но мы должны уже целую вечность не быть. Ты же, не будучи властен над завтрашним днем, откладываешь радость; а жизнь гибнет в откладывании, и каждый из нас умирает, не имея досуга.

15. Мы ценим свой характер как свою собственность, хорош он и уважается людьми или нет: так должно ценить и характер других, если они к нам расположены.

16. Никто, видя зло, не выбирает его, но попадается, прельщенный злом, как будто оно есть добро в сравнении с большим, чем оно, зло.

17. Не юношу надо считать счастливым, а старца, прожившего жизнь хорошо: юноша в цвете сил, меняя мысли, носится сильным течением случая; а старик причалил в старость, словно в пристань, замкнув в надежных воспоминаниях благодарности блага, на которые прежде трудно было надеяться.

18. Когда отнимается возможность видеться, разговаривать, общаться, кончается любовная страсть.

19. Кто не помнит о прежнем счастье, тот – сегодня уже старик.

20. Желания бывают: одни – естественные и необходимые, другие – естественные, но не необходимые, третьи – не естественные и необходимые, но происходящие от пустых мнений.

21. Не следует насиловать природу, следует повиноваться ей; а мы будем повиноваться ей, исполняя необходимые желания, а также естественные, если они не вредят, а вредные сурово подавляя.

22. Безграничное время заключает в себе удовольствие, равное с ограниченным временем, если мерить разумом предметы удовольствия.

23. Всякая дружба желанна ради себя самой, а начало она берет от пользы.

24. Сны не имеют божественной природы и вещей силы, они происходят от впадения в человека образов.

25. Бедность, измеряемая целью природы, есть великое богатство, а неограниченное богатство есть великая бедность.

26. Следует понять, что как долгий разговор, так и короткий клонится к одной и той же цели.

27. Во всех занятиях плод с трудом приходит по окончании их, а в философии рядом с познанием бежит удовольствие: не после изучения бывает наслаждение, а одновременно бывает изучение и наслаждение.

28. Не следует испытывать ни тех, кто быстро готов на дружбу, ни тех, кто нерешителен: ради дружбы следует и рискнуть.

29. Я предпочел бы, исследуя природу, откровенно, как оракул, вещать полезное всем людям, хотя бы никто и не понял меня, чем, приспособляясь к людским мнениям, пожинать в обилии уделяемую хвалу от толпы.

30. Иные всю жизнь готовят себе средства к жизни, не видя, что во всех нас влито при рождении смертное зелье [смертельный яд] .

31. Против всего можно добыть себе безопасность, а что касается смерти, мы, все люди, живем в неукрепленном городе.

32. Почитание мудреца есть великое благо для почитающих.

33. Голос плоти – не голодать, не жаждать, не зябнуть. У кого есть это, и кто надеется иметь это и в будущем, тот даже с Зевсом может поспорить о счастье.

34. Мы не столько имеем надобность в помощи от друзей, сколько в уверенности относительно помощи.

35. Не следует портить то, что есть, желанием того, чего нет, а надо думать о том, что и это было желанным предметом.

36. Жизнь Эпикура по сравнению с жизнью других относительно кротости и умеренности можно счесть сказкою.

37. Природа слаба против зла, но не против блага; удовольствиями она спасается, страданиями разрушается.

38. Совсем ничтожен тот, у кого есть много основательных причин для ухода из жизни.

39. Не друг тот, кто постоянно ищет пользы; не друг тот, кто никогда не соединяет пользу с дружбой: один торгует расположением, чтобы получить обмен, другой отсекает добрую надежду на будущее.

40. Кто говорит, что всё происходит в силу необходимого [предопределения], тот не может сделать никакого упрёка тому, кто говорит противное: ибо он утверждает, что и это происходит в силу необходимого.

41. Следует смеяться и философствовать и в то же время заниматься хозяйством и пользоваться всеми остальными способностями и никогда не переставать изрекать глаголы истинной философии.

42. Время возникновения величайшего блага и наслаждения им – одно и то же.

43. Любовь к деньгам, приобретённым нечестным путём, нечестива; к деньгам, приобретённым честным путём, позорна: грязная скаредность непристойна даже при честности.

44. Мудрец, приспособившись к нужде, умеет скорее давать, чем брать: такое великое сокровище нашёл он в довольстве своим.

45. Изучение природы создаёт людей не хвастливых или велеречивых и не выставляющих напоказ образование, предмет соперничества в глазах толпы, но людей смелых, довольных своим, гордящихся своими личными благами, а не благами, которые им даны обстоятельствами.

46. Будем совершенно выбрасывать дурные привычки, всё равно как скверных людей, долгое время приносивших нам большой вред.

47. Я предупредил тебя, случайность, и отгородился от всякого твоего тайного проникновения. Ни тебе, ни другому какому обстоятельству мы не выдадим себя. Но когда необходимость поведёт нас, мы, с презрением плюнув на жизнь и на тех, кто за неё попусту цепляется, уйдём из жизни, в прекрасной песне победно восклицая, что жизнь нами хорошо прожита.

48. Надо стараться последнюю часть пути делать лучше первой, пока мы находимся в дороге; а когда дойдём до конца, надо с лёгким сердцем радоваться.

49. Нельзя разрушать страх относительно самых важных вещей, не зная природы Вселенной, но подозревая истину в чём-либо из того, что рассказывается в мифах. Поэтому нельзя без изучения природы получать удовольствия без примеси страха.

50. Никакое удовольствие не есть зло само по себе; но средства, производящие некоторые удовольствия, приносят беспокойства, во много раз превышающие удовольствия.

АПОЛОГИЯ ЭПИКУРА. Часть III

2009-01-12T11:08:00.003+02:00

Учение Эпикура традиционно разделяют на три части: физику, канонику и этику. Эта традиция, безусловно, идет от трех писем, приводимых Лаэрцием, поскольку в письмах к Геродоту и Пифоклу Эпикур конспективно излагает свои воззрения на строение Вселенной, на субстанционарную основу мироздания (то, что мы сегодня назвали бы онтологией) и на природу тех или иных астрономических, метеорологических и геологических явлений, что всё вместе эллины обобщали термином «физика». Под каноникой подразумевается теория познания, которую Эпикур столь же конспективно излагает в этих письмах и которую мы со своей сегодняшней позиции называем сенсуалистической гносеологией. Вкратце, для неспециалиста в философии, это можно расшифровать следующим образом: основой и главной формой достоверного познания окружающего мира Эпикур считает человеческое восприятие, ощущение (sensus). «Явления, – пишет он, – допускают более чем одну причину своего возникновения и несколько суждений о своей сущности, согласных с чувственными восприятиями. Ибо не на основании пустых предположений и законоположений должно исследовать природу, но так, как этого требуют видимые явления».

В своих суждениях о Вселенной и о строении вещества Эпикур высказывает точку зрения, практически сходную с мнением сегодняшней науки. Спекулятивным путем, опираясь на атомистику Демокрита, он заявляет о бесконечности Вселенной и бесконечности миров в ней. «Вселенная безгранична». «Количество миров безгранично: как похожих на наш мир, так и непохожих».

Однако не стоит преувеличивать значение физики и каноники Эпикура. Она могла производить впечатление чего-то сверхрадикального в эпоху ренессанса, после тысячи лет мистицизма и клерикального обскурантизма, но для античной мысли не была чем-то уж очень революционным. О множественности миров говорил еще древний Анаксимандр, а понятие атома как предельной неделимой частицы ввел Демокрит. Эпикур лишь шел по стопам своих предшественников, «антиплатоников», отрицавших существование врожденных идей.

Дело в том, что в учении самосского философа физика, а тем более каноника, играют не довлеющую, а лишь вспомогательную роль – роль средства для реализации задач, поставленных Эпикуром в третьей, и самой главной, составляющей его философии – этике, то есть жизненной программе.

Целесообразность занятия каким-либо делом – не последний вопрос в бытийной практике человека. А целесообразность занятия таким отвлеченным предметом, как философия – едва ли не первостепенный. В эпикуреизме философия – единственная система знаний и конкретных практических навыков, которая приводит человека к счастью. Сам Эпикур называет это «лечением», исходя из посылки о том, что любой человек изначально духовно болен и нуждается в скорейшем выздоровлении. Ключ к выздоровлению – философия. Не как самоцель, не как абстрактное умствование, а как реальное средство. В этом – главнейшее значение учения Сада: оно изначально призвано помочь человеку построить свою жизнь самым оптимальным и благостным образом. И в этом его коренное отличие от десятков чисто спекулятивных философских направлений, особенно явно присутствующих в философии сегодняшнего дня. Совершенно оторванная от конкретной жизненной практики, современная философия выродилась в некую гессовскую Glasperlenspiel, то есть в решение узкопрофессиональных абстрактных проблем, не имеющих практического значения. Крайняя спекулятивность, скажем, философии деконструктивизма или постмодернизма возвращает её «на круги своя», то есть вспять к средневековой схоластике. За маловразумительным учёным жаргоном теряется сам смысл философствования – поиск ответов на насущные вопросы человеческого духа. Философия как будто вновь наглухо замыкается в стенах университетов и упускает возможность влияния на человечество, отдавая его таким образом в распростертые объятия религиозных доктрин, идеологических шулеров, мистиков и духовных авантюристов всех мастей. И после этого та же философия глубокомысленно муссирует проблему «ментального кризиса человеческого общества»!
На фоне всего этого становятся особенно актуальны слова Эпикура, сказанные более двух тысяч лет назад: «Пусты слова того философа, которыми не врачуется никакое старадание человека. Как от медицины нет никакой пользы, если она не изгоняет болезней из тела, так и от философии, если она не изгоняет болезни души». Сравнение философии с медициной – едва ли можно сказать точнее. И едва ли можно более ёмко охарактеризовать уровень сегодняшней философии: «Пусты слова того философа…»! Действительно, чьи страдания излечили слова, допустим, Фуко или Хабермаса? Не про эту «философию» говорит Эпикур: «Пусть никто в молодости не откладывает занятия философией, а в старости не устает заниматься философией; ведь никто не бывает ни недозрелым, ни перезрелым для здоровья души».

Какие же недуги терзают душу человеческую и препятствуют её выздоровлению? По мысли Эпикура, это прежде всего страх и страдания. Причем под страхом он подразумевает прежде всего присущий любому человеческому существу страх смерти; под страданиями самое главное страдание – «смятение духа», постоянную озабоченность, беспокойство, тревогу. Физические страдания Эпикур, едва ли не в стоическом духе, учит презирать: «Всякое телесное страдание достойно презрения: страдание, заключающее в себе интенсивную боль, продолжается короткое время, а долговременное страдание в теле причиняет боль слабую». «Страдание в плоти продолжается непрерывно не долгое время; но в высшей степени оно бывает в течение очень короткого времени, а в степени, только превышающей удовольствие в плоти, оно бывает не много дней. А долговременные болезни имеют больше удовольствия, чем страданий». «Удовольствие» в терминологии Эпикура – специфическое понятие, не совсем совпадающее с бытовым значением этого слова (к этому мы еще вернемся).

Страх смерти – основа всяческой религии. Эпикур предлагает свою, уникальную в европейской культуре систему преодоления этого страха. Но прежде, чем подойти вплотную к смерти, он говорит о богах, страх перед которыми есть неотъемлемая составная часть жизни религиозного человека. Выше я уже говорил о том, что Эпикур не был атеистом. К понятию бытия Бога он подходит с точки зрения своеобразного релятивизма, в полном соответствии со своей сенсуалистической гносеологией: если явления допускают не одну, а несколько суждений о своей сущности (могут возникать из-за многих причин), то и явление Бога может и существовать по той или иной причине, но может и не существовать по той или иной причине. Но если Бог существует, то он должен как-то проявлять себя своим воздействием и вмешательством в человеческую жизнь. Это представляется Эпикуру абсурдным. Ведь Бог по определению – совершенное, идеальное существо. Но существо, которое вмешивается в человеческую жизнь, соответственно имеет и какие-то заботы, а следовательно, планы, стремления, расчеты, субъективные пристрастия, чувства – любовь, гнев, ненависть и т.д. Подобные заботы и тревоги, по Эпикуру, являются признаками болезни души – естественно, идеальное существо не может обладать ими, поскольку находится в идеальном состоянии блаженства, бестревожности и успокоения – счастливой равнодушной отрешенности («атараксии»).

«Блаженное и бессмертное существо и само не имеет хлопот, и другому не причиняет их, так что оно не одержимо ни гневом, ни благоволением; всё это присуще немощному».
Здесь краеугольный камень учения Эпикура – божественная абстиненция. Из предыдущих посылок логически следует равнозначность как бытия Бога, так и небытия Бога, поскольку в вышеописанной ситуации эта проблема сводится до уровня частной онтологической проблемы, не имеющей отношения к реальной человеческой жизни.

Собственно, эпикуров подход к смерти по сей день остается единственным убедительным нерелигиозным разрешением главнейшего вопроса любого человека. Не странно ли, что за века развития светской философской мысли не родилось ничего более глубокого и более точного, чем знаменитые слова Эпикура: «Приучай себя к мысли, что смерть не имеет к нам никакого отношения…так как когда мы существуем, смерть еще не присутствует; а когда смерть присутствует, тогда мы не существуем. Таким образом, смерть не имеет отношения ни к живущим, ни к умершим, так как для одних она не существует, а другие уже не существуют». Много столетий спустя Монтень скажет: «Размышлять о смерти – значит размышлять о свободе. Кто научился умирать, тот разучился быть рабом».

Однако снятие страха перед смертью и перед Богом не снимает проблемы самой жизни. Как стать счастливым? – спрашивает человек. – Жить в удовольствие, наслаждаясь, – отвечает Эпикур. И вот здесь-то как раз находится тот самый камень преткновения, о который спотыкались многие и многие толкователи эпикуреизма, трактовавшие (и трактующие) эту мысль как проповедь аморальной жизни. Мол, если смерть не страшна, а Богу всё равно, то, следовательно, «всё позволено»! Бери у жизни самое лучшее всеми правдами и неправдами, как можно больше – ведь всё равно, как говорится, nos habebit humus.

Подобное мнение по отношению к Эпикуру совершенно несправедливо! В данном случае мы имеем дело с вульгарным образом понятыми идеями Аристиппа Киренского, о котором я упоминал выше, и который учил о приоритете любого вида наслаждения перед любого вида страданием и следующей за этим практике избегания страданий, посредством максимального стремления к наслаждению.

В терминологии Эпикура слово «наслаждение» (гедонэ) имеет очень сильную эмоциональную окраску. Он вообще считает, что невозможно «существу немощному», несовершенному, испытать наслаждение, и ограничивается более нейтральным словом «удовольствие». «Удовольствие есть первое и прирожденное нам благо», – определяет философ. Но что имеется в виду?

«Когда мы говорим, что удовольствие есть конечная цель, то мы разумеем не удовольствия распутников и не удовольствия, заключающиеся в чувственном наслаждении, как думают некоторые…мы разумеем свободу от телесных страданий и душевных тревог». «Поэтому-то мы и называем удовольствие началом и концом счастливой жизни…». «…мы выбираем не всякое удовольствие, но иногда обходим многие удовольствия, когда за ними следует для нас большая неприятность».

Итак, здоровье тела и спокойствие души – необходимые условия для достижения счастья. А достигаются они путем устранения «ложных мнений», умеренной (sic!) жизнью и успокоением мятущегося духа, устранением беспокойств и забот. «Наша жизнь, – утверждает основатель Сада, – нуждается…не в неразумной вере и не в пустых мнениях, но в том, чтобы жить нам без тревоги». Спокойствие духа – вот что необходимо человеку по мнению Эпикура. А состоит это спокойствие (апатэ) из отсутствия «лживых мнений» о богах, природных явлениях, суетных целей толпы, таких как жажда богатства, славы, власти и т.п.

«Богатство, требуемое природой, ограниченно и легко добывается, – замечает Эпикур; – а богатство, требуемое пустыми мнениями, простирается до бесконечности»33. Впоследствии эту мысль повторят самые мощные умы, от Эразма до Льва Толстого, но ни у одного она не обретет подобной выпуклости и исчерпанности. Все по-настоящему нужные и приятные вещи дешевы и доступны; дороги и требуют чрезмерных усилий лишь ненужные и вредные вещи. Действительно, стоит попытаться приложить это правило к собственной жизни, как большая часть проблем отпадёт сама собой! Кстати, как увязать эти слова с мнением о «предтече общества потребления» и идеологе развратных «современных воротил бизнеса»?

При этом Эпикур отнюдь не проповедовал аскетизм и крайнее опрощение по образцу киников, для которых жесткое самоограничение очень быстро превратилось в довлеющую самоцель. «Есть и в опрощении предел: человек, нерассудительный по отношению к нему, находится приблизительно в таком же положении, как и человек, выходящий из нормы вследствие чрезмерности». Итак, «умеренность мы считаем высшим благом не затем, чтобы всегда пользоваться немногим, – говорит он по этому поводу, – но затем, чтобы, если у нас не будет многого, довольствоваться немногим в полном убеждении, что с наибольшим удовольствием наслаждаются роскошью те, которые наименее в ней нуждаются [курсив мой – авт.], и что всё естественное легко добывается, а пустое [излишнее] трудно добывается. Простые кушанья доставляют такое же удовольствие, как и дорогая пища, когда всё страдание от недостатка устранено. Хлеб и вода доставляют величайшее удовольствие [курсив мой – авт.], когда человек подносит их к устам, чувствуя потребность». Величайшее удовольствие от хлеба и воды! Ай да проповедник «низменных страстей» и «низкопробных удовольствий»!

Эпикур утверждает, что привычка к умеренности «способствует улучшению здоровья, делает человека деятельным по отношению к насущным потребностям жизни, приводит нас в лучшее расположение духа, когда мы после долгого промежутка получаем доступ к предметам роскоши, и делает нас неустрашимыми перед случайностью». Под «случайностью» философ подразумевает так называемые «удары судьбы». Отвергая теорию предопределения, Эпикур настаивает на ответственности самого человека за свою жизнь. Как устроить свою жизнь так, чтобы в ней как можно меньше было место для «случайности»? – на этот вопрос Эпикур дает известный совет: «живи незаметно». «Некоторые хотят сделаться славными и быть на виду у людей, думая, что таким образом обретут безопасность от людей [то есть, сведут к минимуму риск «случайности» – авт.]». Однако «самой настоящей безопасность бывает благодаря тихой жизни и удалению от толпы».

И доходит до всего этого человек не благодаря «божьей помощи», не благодаря предопределению, не благодаря некоему инфернальному промыслу и не благодаря врожденным идеям – а с помощью своего, человеческого разума, поступая разумно. «От благоразумия [курсив мой – авт.] произошли все остальные добродетели; оно учит, что нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо, и наоборот, нельзя жить разумно, нравственно и справедливо, не живя приятно. Ведь все добродетели по природе соединены с жизнью приятной, и приятная жизнь от них неотделима». Именно поэтому, «не находят счастья и покоя» «современные воротилы бизнеса»; именно этого, видимо, не в состоянии понять критики эпикуреизма типа г-на Опарина и иже с ним. Поскольку эпикурова этика изначально чужда духу торгашества, который в современном мире выдаётся за высшее историческое достижение человеческого духа. Эпикур прямо говорит: «Кто знает пределы жизни, тот знает, что легко добыть то, что устраняет страдание, происходящее от недостатка, и что делает всю жизнь совершенной; поэтому он нисколько не нуждается в действиях, заключающих в себе борьбу (соперничество)». Людям, которых призывают давить друг друга в конкурентной борьбе и непрекращающейся гонке за успехом, стоит знать и эти слова.

«Голос плоти – не голодать, не жаждать, не зябнуть. У кого есть это, и кто надеется иметь это и в будущем, тот даже с Зевсом может поспорить о счастье». «В самом деле, кто…выше человека благочестиво мыслящего о богах, свободного от страха перед смертью, путем размышления постигшего конечную цель природы, понимающего, что высшее благо легко исполнимо и достижимо, а высшее зло связано с кратковременным страданием; смеющегося над судьбой, которую некоторые выводят как владычицу всего?» Смех над судьбой – это может себе позволить только полностью счастливое и свободное существо. «Следует смеяться и философствовать…» – учит нас Эпикур.

Но и достигший состояния полной отрешенности от ложных желаний, от страхов и угроз со стороны переменчивого случая человек не достигает еще, по мысли философа, состояния «совершенного существа» – той самой «атараксии», которая является конечной целью бытия человека и которая логически приравнивает его к совершенным богам.
«Счастливая равнодушная отрешенность», атараксия Эпикура иногда ошибочно трактуется как европейский аналог буддийского учения о достижении «нирваны». Однако при определенной схожести некоторых теоретических позиций учения Гаутамы с эпикуреизмом, аналогия эта мнимая. Прежде всего, не следует забывать, что система Будды есть религиозная система, то есть подразумевающая некую потустороннюю силу, активно влияющую на бытие человека, а также утверждающая посмертное существование души. Физика и этика Эпикура полностью противоположна подобного рода подходу. Божественное существо у греческого мыслителя пребывает в состоянии абстиненции и, по сути, разницы между его существованием и несуществованием нет. Далее, смерть считается Эпикуром концом бытия конкретного индивида; он отвергает само понятие бессмертия, считая его не только ложным, но и стремление к нему вредным, ведущим к страданию. Тем более далек Эпикур от заимствованной Буддой у индуизма идеи метемпсихоза (в греческой натурфилософии этому же учил Пифагор), от аскетизма как средства избавления от страданий, от иррационализма, присущего буддизму, который отрицает достоверность чувственного (а заодно и эмпирического) познания.

Но самое главное отличие эпикурейского мировоззрения от буддийского заключается в условии достижения отрешенного от всех страстей состояния: живому человеку нирвана недоступна, это посмертное состояние; атараксия же вполне доступна в реальной жизни. Эпикур никоим образом не отвергает возможности достичь атараксии человеком, который следует его наставлениям, а так как атараксия, по Эпикуру, это основное и исчерпывающее свойство совершенного существа (Бога), то обретение атараксии живым человеком приравнивает его к божеству.

Сам философ, по всей видимости, являл пример как раз такого человека, поскольку о нем было сказано: «Жизнь Эпикура…можно счесть сказкою».

Итак, в современном мире, среди хаоса идей, теорий, учений и вер, подспудно присутствует одно древнее, но от того не менее актуальное учение. По всей видимости, сегодня нет прямых последователей и поклонников философии Сада (какие были, скажем, во времена ренессанса), но от этого положения эпикуровой этики не стали менее действенными. Научное, эмпирическое знание коренным образом изменило картину мира и представления о природе вещей, но от этого советы Эпикура об устройстве жизни конкретного человека не стали менее верными. Более того, за столь великий промежуток времени не возникло ни одной более или менее убедительной концепции, доктрины или теории достижения счастья в жизни – по крайней мере, приложимой на практике. А эпикурова этика была и остается прекрасным практическим средством для устроения жизни – настоящим фармаконом, лекарством от горестей, суетных и бесплодных действий, терзаний физических и душевных. Данная статья никоим образом не претендует на полное и всеобъемлющее раскрытие сторон эпикуреизма, даже на краткий обзор мнений эпикурейцев. Главную свою задачу автор видел в защите Эпикура от несправедливых мнений, сложившихся в массовом сознании об учении этого великого без всяких кавычек, иронии или преувеличений человека. Если какой-нибудь благосклонный читатель изменил свою точку зрения или проникся симпатией к эллинской философии – я могу считать свою цель достигнутой.

Мете по всій землі...

2009-01-10T11:38:00.002+02:00

Як гарно і на серці легко, коли падає сніг!

Я завжди обожнював зимову, снігову, морозну погоду. Волею долі я народився і провів своє дитинство в північних холодних краях, можливо, тому сніг і крига у мене в крові.

У нас, в центральній Україні така снігова погода останніми роками є рідкістю, тому я давно закинув лижі і навіть не маю теплої шапки – дійсно, не станеш же її купляти заради того, щоб надягнути один раз на десять років! Але цього року зима нарешті повернулася, шокуючи багатьох, не звиклих до такої «білої безмовності». От і зараз за вікном мете і так чудово спостерігати цю химерну віхолу. Самий час заварити собі кави, зробити бутер із сиром, поставити платівку Майлза Девіса… Що ще треба людині для щастя?
Мороз і холод на загал сприяють кращій роботі мозку: думки стають яснішими, чіткішими, прозорішими.

Але іноді зимові мінуси-градуси даються взнаки. Декілька днів тому я потрапив під мінусову роздачу: йшов вулицею і відчув, як мороз по-справжньому (а не метафорично) кусає мене за вуха. Подумав, що за п’ять хвилин нічого зі мною не станеться, спокійно топав собі далі аж поки вже в хаті не відчув, що вуха-таки приморозив: дуже боляче до них торкатися. Це ж треба: я вважав себе ледь не «сибіряком», привченим до морозу, а так легко поморозився, і де – на півдні, в Дніпропетровську! Один мій знайомий каже, що поморожені вуха подалі реаґують на навіть маленький мороз – а він в цьому питанні спець: свої вуха він поморозив свого часу в Казахстані на добровільно-примусових роботах.

До речі, про лижі. Колись я мав набір спеціальних мазей, якими змащують поверхню лещат для кращого ковзання. Кожна мазь була розрахована на певну температуру: від +1-0 (найм’якіша) до -40 (найтвердіша). Я використовував усі, крім цієї останньої, а дуже хотілося. На жаль, морозу в сорок градусів я так і не дочекався, так ця мазюка і пролежала в мене нерозпакованою.

АПОЛОГИЯ ЭПИКУРА. Часть II

2009-01-08T13:37:00.004+02:00

О его сути мы поговорим несколько позже, а пока я ограничусь замечанием, что уже при жизни ученики философа, который, по всей видимости, вёл весьма умеренный образ жизни и не располагал большими денежными средствами, купили в складчину небольшую усадьбу в предместье Афин, где Эпикур и провел остаток дней, пытаясь превратить этот сад в место, где люди живут, не зная горя и лишений, все счастливы и дружны. Эта реализованная на какое-то время утопия в некотором смысле прототип всех прочих попыток сотворения утопий не только на бумаге, но и в жизни: от богомилов и таборитов до Оуэна и совецких коммун 1920-х годов; от анабаптистов до хиппи. Именно с Сада писал своё Телемское аббатство Франсуа Рабле. Именно с легкой руки гуманистов ренессанса повелось писать это слово нарицательно – Сад.

В последующие века идеи Эпикура были очень распространены – прежде всего среди эллинистической интеллигенции Греции, Рима, Востока. Его произведения переписывались и распространялись. Доброжелательно отзывались об учении Эпикура Плиний Старший и Плиний Младший, Авл Геллий, Гораций Флакк. С заметной симпатией к эпикурейцам писал свои произведения Лукиан, который вообще очень критически относился к каким бы то ни было философским школам и религиозным направлениям. Римлянин Тит Лукреций Кар, будучи определенно эпикурейцем, написал большую поэму «О природе вещей», в которой изложил воззрения эпикуреизма на мироздание, развитие Земли, жизни и человечества. Античные источники II-III веков пестрят упоминаниями об эпикуреизме, эпикурейцах и их жизни. С последователями Эпикура страстно полемизируют не менее влиятельные стоики, перипатетики и скептики. Позже с эпикуреизмом схватились представители неоплатонизма, гностицизма и набирающего обороты христианства.

Для христианства с его негативным отношением к земной жизни главная задача эпикуреизма – достижение счастья живым человеком – была не то что неприемлема: она была откровенно враждебна самой сути нового вероучения. Христианство не могло терпеть существование учения, утверждающего атомистическое строение Вселенной, множественность миров и божественную абстиненцию. Эпикуреец отнюдь не был тем идеальным христианином, «нищим духом», о которых говорит Христос. Думающая, развитая личность, не боящаяся «геенны огненной», не верящая теистской пропаганде, была самой настоящей антитезой забитого, тёмного христианина. Но христианство делало ставку прежде всего на массы простого народа, ведя агрессивную пропаганду совсем не в духе братской любви и милосердия, яростно обрушивалось с критикой на своих противников, не брезгуя при этом искажениями, а иногда и прямой ложью.
С четко выраженной неприязнью пишет об эпикурейцах евангелист: «Некоторые из эпикурейских и стоических философов стали спорить с ним [с Павлом – авт.]; и одни говорили: «что хочет сказать этот суеслов?», а другие: «кажется, он проповедует о чужих божествах», потому что он благовествовал им Иисуса и воскресение». И немногим далее: «Услышавши о воскресении мертвых, одни насмехались, а другие говорили: об этом послушаем тебя в другое время».

Невежественные массы быстро усвоили основной догмат новой религии – верь и верой спасешься. Эпикуреизм, который никогда не стремился к миссионерскому распространению и массовой агитации, ориентировался на отдельного образованного индивида, не мог конкурировать с жестким натиском молодой и напористой веры. Очень скоро христиане перешли к прямой расправе над противными им учениями. Погром, учиненный ими в духовной сфере греко-римского мира, известен – нет надобности лишний раз описывать его. Но мало кого адепты церкви гнали с таким рвением, как последователей Эпикура. Его произведения уничтожались христианами на месте. До поры до времени они сохранялись в тиши частных библиотек, однако, когда эдиктом императора Феодосия в 391 году христианство окончательно обрело статус официальной религии, говорить о своем эпикуреизме или читать книги Эпикура стало попросту опасно. Наконец, со второй половины IV века эллинистическое общество впало в глубокую стагнацию, материальную и духовную, которая привела античную цивилизацию к окончательной гибели. Светское образование перестало существовать; как следствие, за два-три поколения тонкий слой интеллигенции исчез. Кризис торговли, ремесла, сельского хозяйства привел к катастрофическому падению уровня жизни. Территорию агонизирующей Римской империи охватили опустошительные войны и голод. Книжная культура практически исчезла. Многие города – центры искусств были покинуты жителями и уничтожены вместе с книгами, хранившимися в библиотеках. Голодному и неграмотному населению книги ни к чему. Огромное философское и художественное наследие Греции и Рима безвозвратно погибло для будущих поколений. Увы, то из Эпикура, что уцелело от рук церковных фанатиков, исчезло безвозвратно.

Последующая судьба эпикуреизма – многовековое полное забвение. Что еще чудом сохранялось в подвалах монастырей, безжалостно вымарывалось руками переписчиков многочисленных «житий», ветхих заветов и грамматических упражнений. По обрывкам произведений тех или иных античных авторов, «дозволенных» церковной цензурой (патристика, Лактанций, Сенека, Цицерон), об Эпикуре было сложено – скорее всего, не без инспирации высших церковных идеологов – мнение как о «слуге дьявола», безбожнике, призывавшего людей к неистовому разврату, отрицателю всех норм и правил, аморалисте и негодяе. Его Сад был представлен как место утонченных оргий и всякого непотребства.
«Средневековому читателю, – пишет современный исследователь, – имя Эпикура было известно, конечно, только понаслышке – главным образом, из недоброжелательных упоминаний в философских трактатах Цицерона. Отсюда вульгарный образ Эпикура – гедониста и чревоугодника, оказавшийся столь живучим в европейской культурной традиции…Вспомним, что в Италии XIII века «эпикурейство» (в более высоком понимании, конечно) было настоящей сектой, приверженцев которой Данте помещает в свой «Ад».
Как характерный пример можно привести анонимное латинское стихотворение предположительно первой половины XII века «Anni parte florida, celo puriore…», в котором имя Эпикур употребляется как ругательство.

Всё это заложило основу той печальной «традиции», о которой шла речь выше. Даже образованные люди высокого средневековья соглашались с этой характеристикой, поскольку не имели понятия о настоящем содержании его философии.

На протяжении всей истории христианства, едва ли не до середины ХХ века, Эпикур являлся врагом номер один для церкви, которая делала всё возможное, чтобы очернить или удалить от людей его учение. Уже буквально в наши дни, в 1922 году, французский философ-иезуит Гастон Сорта в своей книге «Современная философия от Беркли до Лейбница» говорил об «отвращении, внушаемом эпикуреизмом».

Тем не менее, философия Сада не исчезла. Возвращение эпикуреизма связано с открытием в 1417 году поэмы Лукреция «О природе вещей», которая чудом сохранилась в одной из монастырских библиотек северной Италии. В доходчивой стихотворной форме автор знакомит своего друга Меммия с физикой Эпикура и взглядами на возникновение и развитие человеческого общества. Удивительно, что не обладая нашими сегодняшними знаниями о строении и происхождении Вселенной, Эпикур спекулятивно очертил картину мироздания, близкую к мнению современной науки. Так, например, он (устами Лукреция) так формулирует общепринятое в сегодняшней материалистической философии правило неизменности субстационарного баланса:

…на тела основные природа
Всё разлагает опять и в ничто ничего не приводит
Ибо, коль вещи во всех частях своих были бы смертны,
То и внезапно из глаз исчезали б они, погибая…
Словом, не гибнет ничто, как будто совсем погибая,
Так как природа всегда возрождает одно из другого,
И ничему не дает без смерти другого родиться.

Некоторое время спустя, в 1420-х годах, был «раскопан» и знаменитый труд Диогена Лаэрция «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» – по сей день основной источник наших знаний о древнегреческой философии. К сожалению, эта книга вопреки своему наименованию не излагает учения мудрецов, а является сборником историй, анекдотов, афоризмов, библиографий, конспективных очерков и писем, причем достоверность всего этого зачастую вызывает сомнения. Однако на фоне полного отсутствия информации труд Лаэрция – уникальный и важнейший источник. По ней, скажем, мы можем судить о широкой распространенности и влиянии эпикуреизма в позднеэллинистический период: Эпикуру отведена отдельная, десятая, книга. Диоген возражает тем, кто считает философа аморальным типом, приводит факты, свидетельствующие о его умеренности, затем излагает основные мысли. Однако наиболее ценное, что мы здесь находим, это три письма Эпикура своим ученикам: Геродоту (изложение взглядов на строение Вселенной и вещества, на природу физических явлений, а также т.н. «канонику», теорию познания через ощущения); Пифоклу (о природе небесных и земных явлений, замечания онтологического характера) и – самое интересное и важное для современного читателя! – Менекею (изложение принципов эпикуровой этики, советов, как жить счастливо).

Кроме Лукреция и Лаэрция существует еще т.н. «Ватиканское собрание изречений» – хранящаяся в Ватикане копия античного списка с цитатами из тех или иных трудов Эпикура.

Помимо косвенных изложений и выписок в произведениях других античных авторов (Стобея, Плутарха, Афинея, Элиана, Порфирия, Климента Александрийского, Секста Эмпирика и др.) это на сегодняшний день единственные источники, по которым нам известна философия Сада. Сведенные вместе, эти тексты, набранные убористым шрифтом, составляют книжку объемом едва ли большую ста страниц. Но глубина смысла этой книжки стоит иных толстенных томов. Остается только сожалеть о рвении христиан, благодаря которому это – всё, что осталось от доброго десятка оригинальных сочинений Эпикура.

Находка этих источников вызвала настоящий шок в кругах европейских интеллектуалов-гуманистов эпохи ренессанса. Не будет преувеличением сказать, что открылась столь долго пребывавшая в неизвестности настоящая сокровищница разума и духа!

Первым сочинением по реабилитации эпикуреизма, превратно понятого и извращенного в христианской традиции, стал труд итальянского гуманиста Козимо Раймонди «Речь в защиту Эпикура против стоиков, академиков и перипатетиков». Апология этики Эпикура опиралась у Раймонди на представление о равноправии духовного и телесного, свойственного человеческой природе, а высшее благо определялось им как наслаждение. Раймонди писал: «все пребывали в большом заблуждении, пока наконец не появился Эпикур. Он исправил ошибки древних философов и создал истинное, не подлежащее сомнению учение о счастье».

Тем не менее, восприятие эпикуреизма в эпоху ренессанса очень часто не соответствовало тому, что излагал собственно сам самосец. Доступность открытых древних текстов была весьма ограниченной, поэтому вольнодумная интеллигенция того времени зачастую судила об Эпикуре опосредованно – по пересказам, комментариям, домыслам или неверно понятым положениям. Такое обстоятельство снова привело к путанице, вызванной тем, что эпикуреизм стали смешивать с гедонизмом – учением Аристиппа Киренского и его последователей «киренаиков», утверждавшим главной целью жизни достижение как можно более полного и сильного наслаждения (греческ. «гедонэ»). В умах новых эпикурейцев эта теория тесно связалась с Эпикуром – благо она находилась в русле гореславной «традиции». Возник даже гедонистический девиз: «Edite, bibete, amabite: post mortem nulla voluptas».
Такой «эпикуреизм», по сути означавший безответственную жизнь в своё удовольствие, обрел немалую популярность, особенно среди высших классов общества. Неуверенность в завтрашнем дне в эпоху Реформации и религиозных войн XVI века придавала такому подходу к жизни особенную остроту и привлекательность. Неприкрытую чувственность, граничащую с развращенностью, исповедовали, например, поэты знаменитой «Плеяды», в том числе и Пьер Ронсар. Растущий аморализм в тогдашнем обществе вызвал настоящую борьбу против «эпикурейской и атеистической заразы» со стороны как контрреформационных католических организаций, так и со стороны кальвинистского протестантизма. Эта борьба стоила жизни таким радикальным вольнодумцам как Клод ле Пти, Э.Доле, Дж.Ванини, Дж.Бруно и другим.

Вместе с тем, людей, которые поняли и оценили по достоинству истинный эпикуреизм, было немного.

В основном это были естествоиспытатели и философы, опиравшиеся на атомизм Эпикура, но пытавшиеся примирить его с христианством. Именно они способствовали распространению эпикурейского атомизма, который повлиял на развитие европейского естествознания и лег в основание механистической картины мира. Самое громкое имя среди них – это, безусловно, Пьер Гассенди. В 1647 году он опубликовал работу «О жизни и нравах Эпикура», ставшую главным источником популяризации эпикуреизма в Европе. В этом труде Гассенди стремится защитить Эпикура от обвинений в нечестии и распутстве, и, преодолев критику провидения, свойственную эпикуреизму, реабилитировать его физику. Известный в истории европейской философии Фрэнсис Бэкон называл Эпикура «лучшим из философов», не скрывая того, что тот «произносит безбожные речи, но делает он это, только заботясь о радостном состоянии духа, чтобы освободить людей от страха перед богами».
В последующие эпохи интерес к Эпикуру стал заметно падать. Становящаяся всё заметнее буржуазия игнорировала его этику, изначально чуждую главному буржуазному принципу «время – деньги». Буржуазная культура Просвещения и позитивизма восприняла философию Сада только в том, в чем она не противоречила позитивистско-механистическому пониманию бытия. Однако концепция счастья была полностью выхолощена.

Те или иные ведущие общественные силы постоянно пытались «привлечь Эпикура на свою сторону», адаптировать его к тактическим соображениям той или иной идеологии. Едва ли не самым замечательным эпизодом в этом смысле явилась судьба эпикуреизма в совецкой псевдомарксистской догматике. Так, идеологи «научного атеизма» пытались выдать Эпикура за атеиста, игнорируя реальные исторические условия, в которых формировалось его мировоззрение. Реальный Эпикур говорит о безразличном отношении богов к человеку и вообще земному миру – том, что я называю божественной абстиненцией: «Да, боги существуют: познание их – факт очевидный». Несмотря на эти слова, которые никоим образом невозможно трактовать как выражение атеизма, советские «философы», выращенные на кафедрах «истории марксизма-ленинизма», с полной ответственностью заявляли: «Величайшим атеистом древности, чье учение стало синонимом атеизма, явился Эпикур. Эту славу он по праву заслужил…» и так далее. Стоит ли говорить, что никаким «синонимом» атеизма самосский философ не был, равно как и адептом имморализма, гедонизма и вульгарного консьюмеризма.

Именно сегодня, во времена тотальной агрессии массовой культуры, Эпикура пытаются зачислить в союзники преподносимого в качестве идеальной модели человеческого поведения homo consumens. Не дав себе труда разобраться в учении философа, многочисленные «знатоки» истории идей, рассуждают об Эпикуре как о предтече пресловутого «общества потребления», чуть ли не провозвестнике «постиндустриальной эры». Так, к примеру, один из рьяных популяризаторов Библии (скорее всего, прежде столь же рьяно насаждавший «научный атеизм») некто А.А.Опарин одну из глав своего объемного труда «Религии мира и Библия» посвятил философским школам Древней Греции. Естественно, «библеист» не мог пройти мимо эпикуреизма. Он, конечно, именует философа «атеистом» (в устах Опарина это «слово ругательное»), что свидетельствует по меньшей мере о том, что автор не удосужился познакомиться даже с той сотней страниц, о которой шла речь чуть выше. Далее читаем: «Слово «эпикуреец»…сегодня приобретает огромную популярность, ибо плотские удовольствия, доходящие порой до омерзительных сцен, сегодня вытеснили высшие духовные запросы очень у многих людей. Цель жизни многих – удовлетворение низменных страстей и получение низкопробных удовольствий. Забываясь в оргиях, современные воротилы бизнеса, как и люди, не нашедшие своего места в жизни, подобно последователям Эпикура, не находят счастья и покоя». Конечно, не находят, поскольку тот вульгарный консьюмеризм, который г-н Опарин с легким сердцем приписал философии Эпикура, на самом деле не имеет с ней ничего общего. В изображении г-на Опарина Эпикур – едва ли не предтеча «современных воротил бизнеса», а его Сад – какой-то лупанарий. Становится понятным, что в случае с «трудом» А.А.Опарина мы имеем дело с обыкновенной человеческой глупостью. Однако этот случай прекрасно характеризует современное отношение массового сознания к эпикуреизму.

Но я хотел бы этой скромной и не претендующей на глубину философского анализа статьей внести посильную лепту в дело опровержения столь вопиющей нелепости и защиты одного из самых прекрасных умов, рожденных человечеством.

В чем сила, брат?

2008-12-29T10:55:00.002+02:00

Однажды к Учителю пришел юноша и попросил разрешения заниматься у него.
— Зачем тебе это? — спросил мастер.
— Хочу стать сильным и непобедимым.
— Тогда стань им! Будь добр со всеми, вежлив и внимателен. Доброта и вежливость принесут тебе уважение других. Твой дух станет чистым и добрым, а значит, сильным. Внимательность поможет тебе замечать самые тончайшие изменения, это даст возможность избегать столкновений, а значит, выиграть поединок, не вступая в него. Если же ты научишься предотвращать столкновения, то станешь непобедимым.
— Почему?
— Потому что тебе не с кем будет сражаться.

Юноша ушел, но через несколько лет вернулся к Учителю.
— Что тебе нужно? — спросил старый мастер.
— Я пришел поинтересоваться Вашим здоровьем и узнать, не нужна ли Вам помощь...
И тогда Учитель взял его в ученики.

АПОЛОГИЯ ЭПИКУРА. Часть I

2008-12-26T18:28:00.003+02:00

Массовое сознание (раньше сказали бы более ёмко: «мнение толпы») обладает одним едва ли не коренным и основополагающим свойством – способностью искажать какую-либо идею, концепцию или теорию, тем или иным образом попавшую в поле зрения обывателя. Причем извращению подвергаются не второстепенные стороны, а сама суть: то есть мысль перекручивается, мутирует и зачастую меняет своё значение и смысл на прямо противоположные. При этом наименование остается прежним.

Что и говорить – печальный парадокс. Сколько прекрасных и великих мыслей дискредитировано и уничтожено подобным образом! Демагоги всех времен и народов прекрасно осознают это свойство толпы и удачно им манипулируют для достижения своих целей. Зачастую именно подобного рода демагоги прямо инициируют искажение той или иной позитивной идеи, чтобы прикрываясь её именем, творить противоположные, негативные, дела. В нашей цивилизации самые яркие примеры подобного рода практики – это исторические судьбы христианства и его позднейшего рецидива – коммунизма.

«Омассовление» этих религиозно-философских доктрин привело к тотальному искажению их изначального гуманистического содержания и к их последующей полной дискредитации. То, что под прикрытием терминологии этих систем творились крайне античеловеческие и жестокие дела, торжествовали насилие и порок, привело к критике и осуждению самих доктрин со стороны человеческого сообщества. Таким образом, мы имеем дело с большой исторической несправедливостью.

Философии Эпикура в этом смысле одновременно и не повезло, и повезло. Не повезло, потому что она стала в один ряд с вышеуказанными «искаженными идеями». Повезло, потому что её никогда – ни в эллинистическую эпоху, ни в средневековье, ни во время ренессанса, ни в позднейшие времена – не пытались привить массовому человеку, не пытались использовать в качестве средства для достижения каких-либо политических или экономических выгод.

Произошло это по той простой причине, что эпикуреизм отвергает такие общественные святые коровы как политическая деятельность или достижение высокого экономического уровня жизни, «благосостояние». В эпикуреизме вообще нет понятия «общества» (то есть, людей). В центре внимания самосского философа всегда – человек, отдельный индивидуум, замкнутый в себе микрокосм. Может быть поэтому, наиболее справедливый упрек Эпикуру (из многих и многих необоснованных упреков) – упрек в эгоцентризме его учения. Между тем, не один я находил и нахожу, что в том духовном вакууме, который властвует в современном мире и приводит человека или к пределу отчаяния или к мракобесию, именно эпикуреизм является, пожалуй, единственной системой, способной удовлетворить ментальные потребности индивида и реально помочь ему стать счастливым и свободным, не нарушая при этом нормы категорического императива и не впадая в патологический мистицизм. По словам английского писателя Лоренса Даррелла, сказанных лет сорок назад, именно эпикуреизм как никакая другая философская или религиозная система удовлетворяет поиски современного молодого человека, обдумывающего дальнейшее житьё. Эта мысль перекликается с высказыванием украинского философа Григория Саноки, жившего в XV веке: «Против Эпикура нельзя ни найти, ни сформулировать ничего убедительного».

Однако в общественном сознании Эпикур и его учение всё еще тесно ассоциируется с культом безответственного плотского наслаждения, стремлением урвать побольше, с психологической установкой «после нас хоть потоп», что приравнивает его к пресловутому тюремному принципу «умри ты сегодня, а я завтра». Говоря об Эпикуре, чаще всего имеют в виду две вещи: аморальность, возведенную в принцип, и безудержную тягу к сексуальным удовольствиям. Само слово «эпикуреец» в массовой культуре употребляется исключительно в значении жуир, распутник, любящий со вкусом пожить человек, ставящий собственное удовольствие выше всех моральных норм. Таким образом, эпикуреец воплощает собою мечту обывателя о человеческом типе, которому доступен мещанский идеал – «сладкая жизнь». С другой стороны, в массовом сознании эпикуреизм стойко сохраняет негативный оттенок: рудименты буржуазного менталитета эвримена «сигнализируют» о «неприличности» подобного рода мировоззрения. Сложившийся образ Эпикура как проповедника чувственных наслаждений сказывается и в жизненной практике, зачастую комическим образом. Так, в Днепропетровске существует брачное агентство «Эпикур». Порнографический рассказ А.Толстого «Баня» в довольно солидных изданиях именуется «эпикурейским». И так далее. Вероятно, по мнению творцов нынешнего масс-культа, Эпикур является чем-то вроде «святого покровителя» порнографии и сексуальной сферы вообще.

Насколько далеко такое представление от истинного содержания философии Эпикура, можно судить по его собственным словам: «Любовные наслаждения никогда не приносят пользы; довольно того, если они не повредят».

Тем не менее, я частенько опасаюсь в разговоре употреблять термин «философия Сада», из боязни, что эти слова уразумеют в смысле «философии» совсем другого Сада.
Такое положение вещей имеет свои исторические причины, на которых я хочу вкратце остановиться.

Точными данными о том, что за человек был Эпикур, какова была его жизнь, как оценивали его современники, мы, к сожалению, не располагаем. Подобное прискорбное обстоятельство сопровождает нас при знакомстве практически со всеми эллинскими философами, за исключением разве что Платона и Аристотеля. Время поглотило почти без остатка эллинскую литературу, и нам приходится довольствоваться чудом сохранившимися обрывками из произведений, цитатами в трудах других авторов, рассказами из третьих рук, анекдотами, байками, легендами, в которых уже не различить, где правда, а где вымысел. В случае с Эпикуром разрушительному времени помогала еще и недобрая человеческая воля.

Жил он в IV веке до Рождества Христова и был, таким образом, современником Аристотеля и Александра Македонского. Время это было для Эллады очень сумбурным. Она практически постоянно пребывала в хаосе кровопролитных гражданских войн. Люди чувствовали себя неуверенными не то что в следующем дне, а и в следующем часе. Среди убийств, насилий, жестокой политической борьбы смерть стерегла человека повсюду. Стремительно разрушалась привычная грекам старая система ценностей, ломалась иерархия социума, само государственное устройство претерпевало грандиозные изменения. Уровень жизни одних упал до предела, других – стремительно вырос до невообразимых высот. Перестали действовать прежние законы. Моральные нормы нагло попирались грубой силой агрессивных вождей. Ощущение деградации, отчаяния, страха, глубокой дезориентированности охватило общество – прежде всего, конечно, интеллигенцию, думающую часть социума. Как всё это похоже на сегодняшний мир! Люди пытались найти смысл в религии – благо из прорубленного Александром окна на Восток мощным потоком хлынули разнообразные культы, магические обряды, суеверия и религиозные системы. Но религия, какой бы она ни была, не в состоянии удовлетворить человека разумного, которому недостаточно слепой веры в неведомое. Кто-то начал практиковать тотальный имморализм – делаю то, что мне хочется и что мне выгодно. Но и этот имморализм не помогал, а наоборот, делал жизнь невыносимой из-за страха, из-за мании преследования, из-за жадности и зависти. И везде человек умирал в отчаянии, в злобе на себя и на этот мир, в злобе на богов и на людей, прожив тяжкую, мутную и короткую жизнь в страдании и несчастьях. Не уберегало от этого ни богатство, ни высокое положение.

И вот в этой атмосфере и родилось учение Эпикура, которое в античности именовали не иначе как «фармакон» – лекарство.

Не всі - козли

2008-12-26T17:03:00.006+02:00

Дейл Карнеґи вельми слушно зауважив, що абсолютна більшість людей зайнята виключно питанням, що подумають про них інші люди, тому нема сенсу цим перейматися – кожного обходить лише його власний вигляд.

Коли нас напружує і дратує наше оточення – однаково, в робочому колективі, в родинному колі, просто на вулиці, в транспорті, в якихось установах – життя йде шкереберть. Люди злять, люди видаються ницими, підступними, заздрісними, тупими, агресивними, просто потворними. Найкраще цей емоційний стан багато хто з нас висловлює словами «Всі козли!» або «Дістали!» Жити в такому стані дуже важко, в кращому випадку людина впадає в мізантропію, в гіршому – сама починає поводитися агресивно, хаміти, бешкетувати, ображати інших. Мовляв, ніхто до мене не ставиться добре, кожен переслідує власну користь, чому ж я повинен ставитися до людей по-іншому? Треба бути нахабним, бо нахабство вважається ознакою сили, а поважають тільки силу.

Ніхто з таких озлоблених осіб не усвідомлює, що нахабство, агресивність, хамство їхні викликані не внутрішньою силою і, тим паче, не потребою відновити справедливість, а всього-на-всього острахом перед тим-таки хамством, агресією, нахабністю. Агресивність – це страх, скерований назовні. Агресивні, слабкі духово й фізично люди, ушкоджені морально або тілесно, в абсолютній більшості своїй повні страху, вони бояться. Агресивність для них є захисною шкаралупою. Так їх деформувала наша недолуга громада через свої безперечно репресивні інститути – «дитячі садки», школи, «табори», армію, звідки людина виходить з деформованою, захворілою психікою, наляканою, втративши природну здатність радіти світові і теплим людським стосункам, ба більше – не здатною до таких стосунків. А комусь не пощастило з родиною, хтось отримав психічні травми через батьків. Причин, які призводять до формування конфліктної особистості, може бути багато. Але при зустрічі з такою особистістю нема нічого гіршого від того, щоб відповідати агресивністю на агресивність.

Можна влаштувати скандал, це не важко, можна навіть побитися – такі випадки ми спостерігаємо навколо майже щодня. Що є наслідком? Хіба це допомагає вирішити проблему, через яку виникла сварка? Ні, просто навпаки: люди стають ворогами, виникає ненависть, що призводить до злочину. В будь-якому разі, псується настрій, з’являється нервовість, людина «вибуває з колії», бува, на цілий день, а те й декілька. Найгірший результат – ти дивишся вовком на інших, ти починаєш їх ненавидіти, ненавидіти «це місто», потому «цей народ», потому «цю країну»… Ти захлинаєшся жовчю і готовий виїхати куди завгодно, хоч до помийної ями, аби подалі «від цих людей». Один мій знайомий під впливом такого настрою виїхав до Аргентини, кинувши тут родину і непоганий заробіток. Головною мотивацією такого вчинку було: «Я не можу більше жити з такими виродками».

Він забув, що в більшості випадків ми сердимося на своє відбиття. Інші люди – то є наше дзеркало. Ми нічим не кращі, нічим не гірші від них. Ми боїмося образ, агресії, хамства з їхнього боку, але вони так само бояться образ, агресії, хамства від нас. Тому одразу стають у захисну позицію, авжеж, напад начебто є найкращий захист. Ми самі заганяємо себе у порочне коло тотальної взаємонедовіри, знервованості, взаємних підозрінь і страхів. Агресивний стиль поведінки людей, особливо молоді, є наслідком їхньої глибокої розгубленості, непевності в собі, в житті, в завтрашньому дні. Чи можливий вихід з цього кола?

Безперечно, можливий. Тільки це не напад. Не хамство у відповідь на хамство. Неґатив, помножений на неґатив дорівнює неґативу у квадраті. Позитив, помножений на неґатив, дорівнює позитиву в кубі.

Це правило давно відоме всім духовним учителям людства. Згадаймо славнозвісне Ісусове «Коли вдарить тебе хто у праву щоку твою, підстав йому й другу»; «Зі своїм супротивником швидко мирися, доки з ним на дорозі ще ти». Смисл цих мудрих фраз не в тому, що треба ставати покірною жертвою брутального насильства (як їх дехто тлумачить, нав’язуючи це літеральне прочитання іншим), а в тому, що насиллям як відповіддю на агресію нічого не доб’єшся. Хіба насилля ще більшго.

Про те нагадує і катеґоричний імператив Канта: «Роби те, що хотів би, щоб люди робили з тобою».

Крихітка Єнот з відомого мультфільму до тих пір перелякано бігав лісом, поки не збагнув, що не треба грізно шкіритися своєму «ворогові»-віддзеркаленню в воді, краще мило посміхнутися, і «ворог» перетвориться не те що на друга – на тебе самого.

Герой фільму «Завжди говори Так!» ( http://www.imdb.com/title/tt1068680/ ) дійшов у своїх депресіях і невдачах до межі самогубства, поки не вирішив відчайдушним жестом змінити «мінус» на «плюс», завжди і всюди говорити замість «ні!» – «так!» Цієї дещиці було досить, щоб його життя, як то кажуть, кардинально змінилося у кращій бік.

Перевірено практикою: позитивне ставлення до людей, якими б хмурими і нетовариськими вони вам не здавалися, спрацьовує одразу й беззаперечно. Ввічливість теж є капіталом, який неможливо розтратити, але який приносить солідні дивіденди. Спробуй наступним разом, коли захочеться вилаятися і припечатати всіх «козлами», просто посміхнутися і зайвий раз вжити магічні слова «будь ласка», «прошу», «дякую».

Це, звичайно, не означає, що треба ставати безхребетним слимаком, котрий не вміє дати відсіч посяганням на своє життя і гідність. Але в тому-то й річ, що власна гідність, що стає причиною поваги з боку оточення, якраз і є плодом доброзичливого ставлення до реальності, а не агресивного хамства, яке є тільки плодом боязні реального життя. Неправда, що злого і страшного поважають – його бояться і чекають на мить, коли його можна буде знищити: вся історія людства наводить тому багато прикладів. Бо така мить рано чи пізно приходить, сильний і грізний рано чи пізно втрачає свою силу і грізність. Натомість добрий і лагідний, навіть втративши свою силу, завдяки своїй доброзичливості і прихильності до інших буде користуватися повагою людей.

Будь счастлив!

2008-12-25T15:16:00.003+02:00

Каждый из вас, читающих эти строки, имеет право быть счастливым. Но что такое счастье? Каждый понимает его по своему, каждый стремится к чему-то своему. Как правило, счастье видится в обладании чем-то или кем-то. Мудрец Эпикур, живший за триста лет до Христа, утверждал, что счастье – в безмятежности духа, отсутствии страха и наслаждении жизнью.

За две с лишком тысячи лет это мнение ни на йоту не утратило своей правдивости.

В нашем глобализованном мире, среди хаоса идей, теорий и вер, учение Эпикура остается настоящим лекарством для мятущейся и перепуганной души современного человека, находящегося в окружении пугающих фантомов. Советы Эпикура об устройстве жизни конкретного человека не стали менее верными. Более того, за столь великий промежуток времени не возникло ни одной более или менее убедительной концепции, доктрины или теории достижения счастья в жизни – по крайней мере, приложимой на практике. А эпикурова этика была и остается прекрасным практическим средством для устроения жизни – настоящим фармаконом, лекарством от горестей, суетных и бесплодных действий, терзаний физических и душевных.

Эпикуреизм – это не побег из реальности, не попытка отгородиться от жизненных проблем за стеной иллюзий. Это – гимнастика души и ума, которая закаляет, укрепляет и бодрит ум и душу, подобно тому, как гимнастика мышц бодрит тело. Это путь к душевному равновесию, спокойствию, уверенности в себе, к ощущению полноты бытия, удовлетворенности жизнью, что и есть, в конечном итоге, единственно стоящей вещью в этом мире.

Эпикуреизм не является религией, вероисповеданием. Сегодняшние эпикурейцы – не секта, и даже не философская школа. Это – направление мыслей, образ жизни, реальный способ достижения счастья здесь и сейчас.

Эпикуреизм свободен от зауми философских, религиозных или эзотерических доктрин. Взгляды Эпикура на жизнь человеческую никому не навязываются, они не требуют жестких рамок поведения «внутри группы»; это не «промывание мозгов» и не вербовка неофитов. Каждый волен соглашаться или не соглашаться с нашими взглядами, принимать их или не принимать. Моральные требования эпикурейцев – это традиционные требования общечеловеческой этики: живи добродетельно, не навреди другому человеку, уважай его личность и достоинство.